Ванда разделась чуть в стороне, на ней был старенький купальный костюм, из которого она уже выросла, резинки на ногах врезались в тело. С каким бы удовольствием я предложил ей тут же снять с себя это барахло, но я не сомневался, что при таком предложении Ванда упадет в обморок.
Она улеглась рядом на одеяле. Лечь она постаралась так, чтобы совсем не коснуться меня. Она повернулась ко мне и взглянула так, будто мы еще никогда не виделись и она только сейчас меня узнала. Потом она смотрела уже в сторону.
— Вы сразу хотите в воду? — спросила она и растерла травинку между пальцами.
— Как ты хочешь, — сказал я.
Она удивленно взглянула на меня. Потом сказала:
— Наверное, все студенты говорят друг другу «ты».
Я кивнул и сказал шутливо:
— Потому что мы все члены Союза свободной немецкой молодежи.
— Я тоже, — сказала Ванда улыбнувшись, и ее судорожно сжатые губы слегка разжались.
Естественно, я приписал это моему не очень явному превосходству — ведь у меня было уже три женщины, в отношении же Ванды я и предположить не мог чего-то такого. К тому же мне польстило то, что она приняла меня всерьез как студента.
Когда мы поплыли к маленькому островку, пробираясь между листьями кувшинок и их травянистыми стеблями, парни на другом берегу тоже бросились в воду; скоро они настигли нас и принялись нырять рядом, проплывая под нами, они окружили нас с дикими криками, и я увидел растерянные, умоляющие глаза Ванды, но не понял заключенной в них мольбы. И вдруг парни разом исчезли.
Брызгаясь и отфыркиваясь, мы поплыли назад к нашим мосткам. Она легла в точности, как и прежде, стараясь, чтобы даже ноги наши никак не касались друг друга. Я хотел было уже продемонстрировать легкую обиду, но вопреки собственной воле пришел к выводу, что и так все очень хорошо. Я вдыхал запах ее кожи, она пахла иначе, чем у других женщин.
— Почему ты так посмотрела на меня?
— Когда?
— Когда подплыли те ребята?
Она помедлила, потом спросила:
— А как я посмотрела?
— Ты же знаешь.
— Нет, я не знаю.
Я закурил сигарету и посмотрел на Ванду сверху вниз, я ощущал свое огромное превосходство, хотя и не знал, почему собственно. Впрочем, это было мне все равно.
Она не выдержала моего взгляда и тут же спросила:
— У нас есть что-нибудь попить?
Она все еще избегала произносить «ты», это меня немножко злило, но я хотел сохранить свое превосходство, и подобная мелочь не должна была выводить меня из себя. Я порылся в дорожной сумке, вытащил оттуда старую пивную бутылку и сказал:
— Вода з сокием.
— Что это такое?
— Клубничный лимонад.
— А язык какой?
— Польский.
Она посмотрела на меня удивленно и недоверчиво:
— Ты знаешь польский?
— Немножко.
— Ты был в Польше?
— В Познани, — солгал я.
— В Познани, — повторила она.
Я поймал себя на том, что изучаю ее, как врач изучает, своего пациента, мне показалось это нехорошо, и я уткнулся лицом в одеяло.
— Там еще остались настоящие извозчики, — сказала она.
— В Познани?
— Да, в Познани.
Она произносила это слово иначе, чем я, как-то больше на польский манер, и я почувствовал себя уличенным в собственной лжи. Я пошарил рукой в поисках спичек.
— Когда ты там была? — спросил я.
— Я никогда там не была.
— И ты говоришь с такой уверенностью?
— Один человек рассказал мне это.
— А если все это сказка?
Она взглянула на меня с негодованием. Мне было невдомек, в какое больное место я сейчас угодил, я не смотрел на нее.
— Тогда это очень красивая сказка, — произнесла она наконец. Она сказала это очень убежденно.
Я следил за полетом двух стрекоз, которые танцевали друг с другом, странно замирая в воздухе, падая и снова взмывая вверх, рывком они сорвались с места и исчезли в камышах.
— Это был мой отец, — сказала она.
— Ты знаешь своего отца?
— Он приезжал сюда три года назад.
Я заметил, что от волнения она снова начала слегка косить и у нее снова проступили веснушки. Ее догадка, будто я знаю про ее отца, была мне неприятна — она снова меня уличила.
— Он хотел повидать мать, — сказала она и посмотрела в небо отсутствующим взглядом.
— А тебя?
— И меня тоже.
— А деревню?
— Может быть.
— У него есть семья?
— Да.
— И у тебя есть братья и сестры?