— Два брата. — Она улыбнулась, не глядя на меня, криво улыбнулась одним только уголком рта. — Сводные братья.
— Тогда ты знаешь Познань лучше, чем я.
— Да, конечно.
— Мне так хочется тебя сейчас обнять, — сказал я и намерился было это сделать.
— Уже поздно, — сказала она.
Я не знал, кто кого знает лучше — она меня или я ее. Я не знал, о чем она думает. Я не знал, печальна она или счастлива. Я не знал ничего.
Мы оделись и молча поехали назад в деревню. Спускающийся вечер был нежен, как будто в стародавние времена.
Карин была единственной, «оторвавшей» по химии, как и всегда, «отлично», Карин, наша маленькая Кюри. В коридоре она схватила меня за плечо, засмеялась, откинув волосы назад, и спросила:
— Ну, куда мы пойдем?
Я назвал кафе, хотя после моего «удовлетворительно» душа у меня совсем не лежала к кофе и к сладким, чем-то посыпанным пирожным, которые мы станем поглощать в неимоверных количествах, к коньяку в умеренном количество и к бесконечным общим разговорам, ведь, конечно же, все пойдут вместе с нами.
В кафе, пока во всех подробностях обсасывалась метода экзаменов у профессора Хольценбринка, Карин то и дело незаметно поглядывала на меня, и в глазах ее вспыхивал блеск, какого я прежде никогда у нее не замечал. Я чувствовал легкое беспокойство, когда ее лицо оказывалось рядом с моим. Она взяла сигарету у Адди.
— Ты наверняка слишком много времени уделял женщинам, — сказала она, прикуривая из моих рук и заговорщицки улыбаясь.
— Ерунда, — сказал я мрачно. Я знал, что только благодаря счастливой случайности меня пронесло мимо «неуда».
— Смотрите-ка, он покраснел, — закричала Карин весело.
— Да еще как, — сказал Адди.
— У него появилась новая пассия, я угадал?
— Он питает склонность исключительно к пожилым дамам.
— Да Ахим уже вообще ничего больше не может.
— Моя хозяйка как-то сказала мне: «Господин Бретшнейдер, загляните в будущее — две тысячи раз мужчина может доказать, что он мужчина, а дальше — все».
— Вот я вам и говорю, Ахим кончился.
— Да оставьте вы его в покое.
— Малыш, а ты действительно покраснел, — тихо сказала Карин и отвернулась, и они заговорили о скрещивании генов, это стало сразу общей темой разговора, а потом еще о чем-то в этом роде, и в конце концов все снова перешли на Хольценбринка. Когда мы наконец вышли из этого кафе и на прощанье дружно послали друг друга к черту в преддверии следующего экзамена, я снова заметил у Карин тот же блеск в глазах. Я неуверенно протянул ей руку, но она спросила:
— Ты меня проводишь?
Мы пошли пешком вдоль старого порта, где дремали лодки, нагруженные мелким углем, а затем по платановой аллее. Новые корпуса общежития четко вырисовывались на фоне неба.
Но в ее комнате была еще эта Анна, изучавшая историю культуры, с ней можно было беседовать о всевозможных эстетических учениях, но только кому захочется беседовать об эстетических учениях, да еще в такое время, подумал я. Карин смотрела на меня восторженными глазами. Мы вышли в коридор, и я стоял совершенно подавленный, пока Карин подслушивала, что происходит за дверями, и слегка постукивала по ним, потом она подозвала меня к одной из них и прошептала:
— Думаю, что экономисты давно уже отвалили.
— Прекрасно, — сказал я.
— Что делать, если нигде нельзя спокойно пообщаться, — сказала она.
— Вот тут ты права, — сказал я.
— Ты сможешь открыть дверь?
— Нужна отвертка.
Карин ушла и вскоре вернулась с огромной отверткой. Но я уже так волновался, что никак не мог нащупать ею маленькие винтики, и примерялся снова и снова.
— Ну давай же наконец, — прошептала Карин.
Мимо прошли три девушки, одна из них спросила:
— Что это вы здесь суетитесь?
— Заело, — сказала Карин.
— Ну, раз так, — сказала девушка и хихикнула.
Пот стекал у меня со лба. Наконец, когда я уже почти сломал шуруп, дверь поддалась.
Комната была уютной, наши предшественники даже заправили постели, а на книжной полке стояли белые гвоздики, еще совсем свежие.
— А они действительно уже уехали? — спросил я неуверенно.
— Совершенно точно, — сказала Карин и раскрыла окно.
Я в нерешительности стоял у двери. Мне было немного не по себе.
Карин подошла ко мне. Она остановилась напротив меня, улыбнулась и сказала: «Эй!»
— Эй, — ответил я».
Она положила руки мне на плечи, провела рукой по шее, почесала за ухом.
— Я спокоен, — сказал я тихо.
— Вижу.
Я неловко поцеловал ее, и она отчаянно уцепилась за мои уши; а когда к ней снова вернулось дыхание, она сказала: «Мой Юстус», и все опять стало так, как уже было пару раз, легко и красиво, и даже то, чем когда-то она могла здорово меня разозлить, этот намек на то, что я никогда не достигну уровня господина фон Либиха, — все это было лишь проявлением близости, и я быстро отнес ее на одну из кроватей.