— Я ждал тебя, — сказал я.
Сначала она ничего не ответила, потом кивнула.
— Может, сходим к крепости, — предложил я.
— Да, может быть, — сказала она.
— Мне бы этого очень хотелось, — сказал я и провел рукой по забору.
— Да, конечно, — сказала она.
После обеда мы направились к холмам, заросшим акацией, которые здесь почему-то назывались горами. Когда мы вышли из черешневой аллеи и побрели по разбитым полевым дорогам, я нащупал ее руку и тут же почувствовал, что она хочет вырваться, правда, она оставила свою руку в моей, и только на следующем повороте, когда нам надо было обходить большую выбоину, она вырвалась и быстро пошла вперед. Она молчала всю дорогу, пока мы не добрались до разрушенной крепостной стены.
— Здесь жил граф Гартенштейн, — сказала она тихо, как будто боялась потревожить тень графа, а когда заметила, что я смотрю на нее, стала рассказывать о роде Гартенштейнов более обстоятельно, совсем как словоохотливый экскурсовод-пенсионер, чуть нараспев произнося слова; вдруг она резко оборвала свои объяснения и пошла прочь.
Когда мы вышли из леса, она сказала:
— Я была здесь пять лет назад вместе с классом.
— С твоими подругами, да?
— У меня нет подруг.
— Совсем нет?
— Настоящих нет.
— Из-за того, что ты такая застенчивая?
— Из-за моего отца.
Мне всегда становилось чертовски неприятно, когда я путал причину со следствием, ведь я был очень высокого мнения о своих умственных способностях, поэтому я быстро пробормотал что-то несущественное и отвел взгляд в сторону, а потом сказал:
— Ясно, ты же наполовину полька.
— Полячка, — сказала она.
— Ну что ж, — сказал я.
Мы молча дошли до аллеи. Мне очень хотелось сказать что-нибудь такое, что касалось бы только нас двоих, но я боялся, как бы она не подумала, будто мною движет всего лишь сочувствие, впрочем, я и сам сомневался, не было ли в моем отношении к ней кое-чего и от сочувствия тоже.
Ванда принесла пару черешен, они были еще неспелые, и она навесила их мне на уши. Потом присмотрелась, оценивая, насколько они мне подходят.
— Как цыган, — сказала она.
— Цыган и полячка, — сказал я.
Она взглянула на меня, как будто испугавшись чего-то, и тут я взял ее за плечи и привлек к себе. Я хотел было поцеловать ее, но она уперлась руками мне в грудь, и ничего не оставалось, как только вымученно пошутить, и дыхание мое при этом было тихим и прерывистым:
— Тебе ведь уже восемнадцать.
Она судорожно рассмеялась, а потом сильно прижалась губами к моим губам, так что чуть не укусила меня.
Потом она спрятала лицо у меня на груди, и так мы простояли какое-то время, я чувствовал, как ее все сильнее бьет дрожь, будто она и в самом деле очень сильно замерзла.
Разжав свои объятия, она оглянулась и посмотрела, не видел ли нас кто-нибудь с поля или с дороги. Потом пригладила рукой мои волосы, и мы пошли назад в деревню.
Вечером в клубе были танцы. Ванда надела белое платье, которое было ей чуть велико, но все равно вид у нее был торжественный, чуть ли не высокомерный, впечатление это еще усиливалось из-за подкрашенных век и помады на губах, и, только когда она легонько погладила меня по плечу, я понял, что это действительно Ванда.
Зал встретил нас шумом голосов, клубами табачного дыма, ритмичными аккордами электрогитары и пивными парами. Было как в обычной студенческой столовке, и я сразу почувствовал себя в своей стихии. Ванда была слегка ошарашена, но старалась не показывать виду.
Нам помахали двое сподвижников Рихарда, все вместе они работали над усовершенствованием конструкции сеялки, я ответил на их приветствие, но рядом с ними свободных мест не было.
Мы протиснулись к столику, который вклинивался между вешалкой для пальто и большим рассохшимся ларем.
Кельнер тут же принес два пива, и Ванда стала поспешно и жадно пить, даже слегка поперхнулась.
— Хорошо здесь, правда? — быстро сказал я.
— Да, — сказала Ванда, вздохнув.
— Вот видишь, — сказал я, — а ты не хотела идти.
— Да. Ты еще ничего не понял.
— Ах, не говори так, — сказал я и почему-то почувствовал раздражение.
После первого танца кельнер еще раз принес пиво, и опять без малейшего напоминания с моей стороны. И снова Ванда бросилась пить его слишком поспешно и при этом глядела на меня так, будто я должен был ей в чем-то помочь.
— Уж эта раскрутит тебя на выпивку, — громко сказал кто-то за соседним столиком.