— Да ведь все поляки пьяницы, — сказал другой.
— А тем более сейчас, когда она стала взрослой дамой.
— Это уж точно, грудь у нее в порядке.
— Тем городского и взяла.
— Ты, послушай, мы пасем своих козочек сами.
Я взял Ванду за руку, но в глаза ей не посмотрел, я глядел в сторону, и мне было мучительно неловко, хотя сам я не был ни в чем виноват, должно быть, у меня даже выступил пот, лоб покрылся испариной, так глупо все это было.
— Не обращай внимания, — сказал я, но, когда встретился с ней взглядом, понял, какой дешевкой и нелепостью отдавала эта фраза, и тогда я сказал: — Пошли танцевать.
Мы толклись на пятачке вместе с другими, пока оркестр наигрывал «Баттерфляй».
Когда мы снова сели на место, я заметил возле стойки Рихарда; как обычно, он принес с собой собственное пиво, я попросил Ванду подождать минутку, а сам направился к Рихарду, и мы быстро выпили по кружечке светлого. Я был рад встретить его здесь.
— Ну как, — спросил он, — присматриваешь за ней?
— Еще бы, — сказал я.
— Тогда все в порядке, — сказал он.
— Пока, — сказал я.
Рихард взял свой бидон с пивом и еще раз помахал мне, выходя. Обернувшись, я увидел Эриха, тракториста.
— Добрый вечер, — сказал я.
Он расхохотался, перемешав смех с икотой, и сказал, явно забавляясь происходящим:
— Вечер добрый.
— В чем дело? — спросил я.
Мне казалось, что я очень мужественно выдерживаю его взгляд.
— Ни в чем, — медленно ответил он. — Да и в чем может быть дело?
— А я было уже подумал… — сказал я и хотел вернуться назад к столику.
И тут он преградил мне рукой дорогу. Наклонившись ко мне, он спросил:
— Ну и как она — по совести?
— Кто?
— Не строй из себя дурачка, эта полька.
В лицо мне пахнуло теплым пивным перегаром.
— Ах вот оно что, — сказал я.
— Ну скажи, как она в этом деле?
— Великолепно, — сказал я.
Он засмеялся, обернулся и проревел:
— Ну, вы слышали — великолепно!
Лишь посередине танца я заметил, что кто-то заказал песенку о польском городке, польской девушке и еще там было что-то в этом роде, все подпевали, но как обычно, так что мне ничего особенно не бросилось в глаза, и я решил, что все наконец-то утихомирились. В то же время я чувствовал, как у Ванды и у меня вспотели ладони, и взгляды наши, которыми мы обменивались в танце, посерьезнели.
Когда мы уходили с пятачка, Эрих снова преградил нам дорогу, он засмеялся и сказал:
— Это я для тебя заказал. Особо.
— Странные у тебя идеи, — сказал я.
— Ты чего, меня с дерьмом смешать хочешь? — спросил он громко и резко. Все вокруг посмотрели на нас.
— Это почему же? — сказал я.
— А я говорю, что ты меня с дерьмом смешать хочешь, — проревел он. — Является такой неизвестно откуда и строит из себя ученого. Плюет на нас, работяг, скотина.
— Не пори чушь, — огрызнулся я в ответ.
Мне бросилось в глаза, что он отодвинул стул в сторону. Я лишь успел положить очки на стол, и Эрих тут же насел на меня. Первый раз он угодил мне всего лишь в плечо, второй удар пришелся по скуле, тут я ударил в ответ и заметил удивление на его лице. Я сумел еще раз перехватить его выпад и, собрав всю злость, врезал ему пару раз по лицу. И снова я увидел его удивленные глаза, а потом он нанес мне устрашающий удар. Медленно сползая на пол, я подумал, что теперь в глазах Ванды буду героем.
Когда я поднялся, другой тракторист сказал мне:
— Не обращай внимания, Эрих всегда лезет в драку, как напьется.
У меня между тем так ныло тело, что я все же «обращал внимание» и проклинал этот клуб, и всю эту чертову деревню, и вообще весь свет, а Ванда в это время держала меня за плечо, и в глазах ее был страх.
Мы побрели вдоль улицы. Музыка с ее ритмичными перепадами звука становилась у нас за спиной все тише, девичий смех в паузах тоже. Вдали слышался собачий лай. Над церковью светила луна.
Мы снова пришли на черешневую аллею. Встали под деревом. Я поймал на себе ее внимательный взгляд, в котором тоже таилась неуверенность.
Я не шевелился, пока она ощупывала мой лоб, скулу, плечо. Кожа на кончиках пальцев у нее была шершавой.
— Это все из-за меня, — сказала она.
— Не говори так, — сказал я и, притянув ее к себе, почувствовал, как напряглась ее грудь. Она опять чуть не укусила меня, целуясь, но, как мне показалось на этот раз, вовсе не от неумелости — в этом была нежность, которая делала меня беспомощным и одновременно сводила с ума.
Я заметил, что уже больше не отдаю себе отчета в своих действиях и руки мои творят что-то, о чем я и сам не догадываюсь. Я ощутил материю ее платья, потом застежку, а потом уже только кожу, гладкую, слегка влажную кожу, и я произносил слова, смысл которых до меня не доходил — ведь на самом деле я хотел ей сказать совсем другие слова, но не умел.