Тут наши тела встретились, и мы тихо рассмеялись — и в одно мгновение ушло все, что нас разделяло, что нас когда-то разделяло, и я держал ее за руки все это время, как будто бы теперь, особенно теперь, я не смел ее отпустить, а мои пальцы скользили по ее коже, как будто они хотели узнать о Ванде все-все, и я отчетливо почувствовал, как мы оба оторвались от земли.
В следующее воскресенье мы опять отправились на озеро.
Мы выискали себе местечко, надежно укрытое камышом, так что мы могли делать там все, что хотели. Когда Ванда разделась и медленно подошла ко мне, переполненная сознанием своей женственности, переполненная настолько, что еще неделю назад мне это показалось бы немыслимым, я сказал:
— Ева.
— Мы что, в раю?
— Возможно.
— Тогда мы должны в нем остаться.
— Разве это так просто? — Я еще не совсем избавился от чувства собственного превосходства.
— Тогда давай мы сами не будем ничего делать сложным, — сказала Ванда.
Меня снова поразило, что она принимает все как само собой разумеющееся и тем самым как будто берет под свою защиту и меня.
Она легла рядом со мной и сказала:
— А может быть, его вообще не существует, рая?
— Существует, если только в это веришь.
— Тогда я хочу верить.
Что-то испугало меня в этой фразе. Что касается Карин, то я знал точно — ее жизнь без меня вряд ли существенно изменится. А как быть с Вандой? Откуда такое доверие? Что это, любовь? Или нечто другое?
— Однажды я была в замке с отцом, — сказала Ванда. — Он поразился, как наш замок похож на тот, что рядом с его деревней.
Я взглянул на Ванду, но она не смотрела на меня.
— Отец сказал: прошедшие века не так уж разнятся, почему же люди теперь так трудно понимают друг друга?
— Ну и как, ты знаешь ответ? — спросил я. Ничего другого в ответ на ее слова я придумать не мог, и это было обидно, все-таки я был на три года старше.
— Нам нужно когда-нибудь съездить в Познань. — Она произнесла это как-то торжественно.
Мы поплыли к другому берегу, а парни лишь глазели на нас, будто мы были диковинными зверьми, — после драки все были настроены миролюбиво. Даже когда я заметил, что они за нами наблюдают, я не испытал обычного раздражения. И я еще раз дал себе слово всегда оберегать Ванду.
Мы поплыли вниз по течению к острову, а потом назад к нашему месту, и Ванда демонстрировала мне, как долго она может пробыть под водой, это было и в самом деле поразительно. Плавала она тоже быстрее, чем я, хотя при этом она еще успевала болтать, смеяться и строить гримасы. Потом она еще раз нырнула и крепко уцепилась за мои ноги.
— Ты еще приедешь? — спросил Рихард.
— К вам?
— К Ванде.
— Почему ты спрашиваешь?
— Это твое личное дело, я понимаю.
Я полез за сигаретой.
— Мы все немного заботимся о ней, это тебе ясно?
«Вам бы лучше позаботиться тогда о Яне», — подумал я ожесточенно, хотя и понимал, как это глупо с позиций сегодняшнего дня выносить легковесные суждения о прошлом. В то же время меня раздражало, что я обязан кому-то другому объяснять все, что связано с Вандой, пусть даже этот другой — Рихард.
— Ты должен отдавать себе отчет в своих действиях, — сказал Рихард и протянул мне сигарету.
— Это все пока слишком неожиданно для меня.
— Ты же знаешь, что после твоего отъезда ей будет здесь еще труднее, чем прежде.
— Наверное, это так, — сказал я. — Но почему я должен думать об этом? Почему я должен принуждать себя к чему-то?
— Значит, ты не любишь ее по-настоящему.
— Я не знаю.
— Тогда лучше уезжай сразу.
— Но я же не могу сейчас думать о семье.
— А я думаю о том, что будет с ней.
— Ты же знаешь, как долго мне еще учиться. А потом, может быть, еще и диссертация.
— Тогда стань профессором и оставь ее в покое.
Самое неприятное было то, что Рихард говорил со мной так спокойно, и я знал совершенно точно, что это было обманчивое спокойствие.
— О чем ты думаешь? — спросила Ванда.
— О Познани.
— О нашей с тобой поездке?
— Да.
— Но в Познани мы совсем не задержимся. Сразу поедем в деревню.
— Да.
— А он будет стоять у двери, — сказала Ванда.
— Наверняка, — сказал я. — Без сомненья.