— И он скажет: «Дзень добры, дети». Так он всегда говорит.
Я увидел перед собой отца Ванды, на нем был черный костюм, украшенный веточкой мирта, он широко простер руки и благословил нас, а затем из всех домов послышалось пение, хотя кругом не было ни души. А когда отец Ванды склонился ко мне и испытующе заглянул в глаза, я увидел, что у него лицо Рихарда.
— И ты построишь там большой завод, такой большой, как тот, на котором ты работал вместе с Рихардом.
— Для чего?
— Что же ты думаешь, там, в деревне, не нужна химия?
— Но зачем там такой большой завод?
— Не просто большой. Огромный.
— Ну хорошо, — сказал я.
— Я буду начальником строительства, и мы будем объясняться друг с другом только формулами.
Я улыбнулся чуть вымученно, встал с места, и мы направились вниз к озеру. Мы поплыли к острову, но вода была холодной, а когда мы выбрались на берег, скрылось и солнце.
— Завтра мы поедем в город, — сказала Ванда.
— К дому твоего поэта.
— Конечно, — сказала она. — К Готтхольду Эмануэлю.
— Это звучит так чисто по-немецки.
— Да, — сказала она. — Не то что Ванда.
— Прекрати, — сказал я.
Думая об отце Ванды и о Рихарде, я попытался заснуть, но было слишком холодно. Я провел рукой по коже Ванды, она тоже была прохладной.
— Спи же, — сказала она.
— Не могу.
— Почему?
— Не знаю.
— Тогда не думай ни о чем.
— Я и не думаю.
— Нет, ты все время думаешь.
— О чем?
— О нас.
— Вот как, — сказал я и рассмеялся.
— Ты больше не приедешь, — сказала она и посмотрела на меня с пугающей нежностью.
— Как только тебе может прийти такое в голову?
— Я это знаю.
— Вечное твое недоверие, — сказал я и зарылся лицом в ее руки.
Ночью я проснулся. Мне было холодно. Я сразу подумал о ней. Подошел к окну, взглянул на комнату Ванды, но ничего не увидел.
Я вспомнил, что мы совсем не поговорили о том, что мне придется уехать раньше, на практику, и что вернуться сюда я смогу только в августе. Я попытался думать о своем чувстве к ней, что же это такое — любовь, или сочувствие, или дружба, или что-то совсем другое, что же, — и тут я снова вспомнил ее слова «я это знаю», откуда, откуда, и я увидел ее снова в тени замка, прошедшие века так похожи, ее слегка вспотевшее лицо, она в клубе, руки сложены на заборе, ты должен построить там завод, огромный завод, со глаза, когда она вернулась от тетки, и ее смех во время купанья, и ее испуганный рот там, под черешней, ты все время думаешь.
Я уселся на кровати, рассеянно убрал волосы со лба и стал искать сигареты, обшаривая карманы брюк и куртки. Я подумал: «И что только из всего этого получится». И еще я подумал: «Как же это, если я ее никогда больше не увижу». И еще я подумал: «Я слишком много курю».
Ощупью я нашел часы, но не смог различить время. Петух прокричал в третий раз.
Перевод Н. Литвинец.
ИОАХИМ ВАЛЬТЕР
Придуманная история
© Verlag Neues Leben, Berlin, 1978.
В соседнем городе (в том самом, где в центре большой универмаг), в конце длинной улицы, жил молодой человек, который занимался живописью. Был ли он настоящим художником, люди не знали, но говорили, что у него талант, что он — человек искусства, называли его Пикассо. О себе он говорить не любил, а если случалось, говорил так: я просто художник, причем не из лучших. Однако преуспевал в живописи больше, чем все остальные художники города, вместе взятые. Он был, как видите, не только одаренным, но и скромным. В этом нет ничего удивительного: только бездари говорят о себе навязчиво и нескромно, наговорят с три короба и взгромоздятся на слова, как на пьедестал: иначе они и незаметны.
Молодой художник мечтал о картине невиданной и прекрасной, но не просто прекрасной, а такой, что всякий, кто ни посмотрит на нее (даже самый злой и черствый), станет добрым и дружелюбным. Зрители увидят на этой картине всю красоту Земли: людей и зверей, растения и камни, море и горы, облака и солнце. Но он не просто мечтал, он работал. Целый год писал людей, еще год — зверей, третий год — растения, четвертый — камни, пятый — море, шестой — горы; как видите, он был очень трудолюбив. Работал уже седьмой год. Для облаков, как знает каждый, нужно много белой краски, поэтому вместо котлеты или бутылки яблочного сока или куска шварцвальдского торта он покупал тюбик цинковых белил. А утром, в обед и вечером съедал по куску хлеба с топленым салом. Зато, если облако получалось особенно удачным, ел с таким аппетитом, как будто это были котлеты, яблочный сок или торт. Денег ему постоянно не хватало, зато долгов было предостаточно. Но он был доволен жизнью и даже счастлив.