После обеда чтение было продолжено. К вечеру выяснилось все разнообразие поэтических смотрин: колодцы и упавшие в них дети, лебеди и другой орнитологический ассортимент родной природы, огонь лесного костра, тугие женские груди, и иногда то тут, то там налет сомнения, но следом же сознание того, что все-таки лучше не сомневаться.
Вечером снова был шнапс и сухое красное вино, приехал один по-настоящему умный мужчина и рассказал, как плохо обстоят дела в мире, но опять же не так, чтобы совсем уж плохо. У него были посеребренные сединой волосы, полное страданий прошлое, он был выше всякой критики и не стал выслушивать мнения дилетантов. Кое-кто задавал умные вопросы, несколько человек записывали себе в блокнот что-то показавшееся им интересным, — Зеебальд испытывал глубокое уважение ко всем. Он неотрывно смотрел себе на руки и принял решение написать обличительную новеллу.
Позднее, за дружеским столом, сам устроитель вечера давал ему конкретные советы, но Зеебальд не знал, как им следовать.
— Мы не справились, — констатировал наставник не без горечи и разочарованным взглядом уставился на собственную рюмку. — Мы вас плохо воспитали…
«Н-да…» — подумал Зеебальд и хотел ответить, но побоялся сказать что-нибудь не то; словом, он промолчал, подумав: «В своем роде этот старый винодуй действительно исключительный человек, чуть ли не сорвиголова — вымирающий экземпляр».
Последний день уже не отличался от предыдущего, то есть был не таким уж плохим, ей-богу; в сущности, совсем не таким уж плохим. Что и говорить, милые люди. Были даже минуты, когда Зеебальд определенно ощущал свою принадлежность к ним.
Когда они утром покидали «Матильденхоф», над озером стоял легкий туман. Редакторы прощались, как монахи, их прощальные жесты были сдержанны, они благословляли отъезд плутов и сваленную с плеч работу. Двоих из них — мужчину и одну женщину такой необычной красоты, что дух захватывало, — Зеебальд никогда не забудет.
В автобусе еще какое-то время поговорили. Зеебальд слушал, закрыв глаза. По крайней мере теперь ему становилось ясно: не такие уж мы большие поэты и едва ли когда-нибудь ими станем.
Перевод В. Вебера.
АНГЕЛА СТАХОВА
Краткое сообщение о Хедвиг
© Mitteldeutscher Verlag Halle-Leipzig, 1976.
Хедвиг закончила школу. Не блестяще — она была из тех, о ком просто говорят: закончила школу.
Мать устроила пышное торжество, чтобы увенчать пройденный этап жизни любимой дочери и одновременно возвестить о начале следующего, который по воле Хедвиг должен был круто устремляться вверх, в институт.
Ее дочь хочет заниматься искусством, делилась мать с соседками на лестничной площадке. Отчасти это сердило ее — и вечно Хедвиг не как все, не хочет быть учительницей или агрономом, — отчасти придавало гордости: ведь не у каждого такая необычная дочь, можно сказать, вот-вот художница. Пожалуй, сама судьба вела Хедвиг в Художественный институт.
Ровно через семь дней после не бог весть какого — как считала Хедвиг — праздничного вечера пришло письмо. Обыкновенный листок бумаги и даже простой конверт, подумала потом Хедвиг со злой усмешкой, «…к сожалению, должны Вам сообщить… тщательно рассмотрев… считаем невозможным удовлетворить… есть возможность передать Ваше заявление… факультет эстетического воспитания… учитель… или на следующий год…» Обрывки фраз прыгали перед глазами.
В ответ на это Хедвиг только насмешливо произнесла: «Ха!» Потом она решила все четко и хладнокровно обдумать. Что делать? Позвонить, может быть, какое-то недоразумение, нет, пожалуй, не то, ее имя отчетливо стояло на конверте. Тогда спросить, почему, что за причина, отказ ей кажется недостаточно обоснованным — впрочем, предлог, для того чтобы спросить, найдется.
Или еще лучше — Хедвиг решительно сбросила одеяло; следует заметить, что письмо застало Хедвиг еще в постели: почта приходит относительно рано, слово «относительно» Хедвиг вообще очень нравилось, — итак, еще лучше, если она пойдет туда сама, этим она добьется гораздо больше. И почему бы это не сделать сегодня, сейчас, если она может…
Хедвиг долго и тщательно одевалась, времени у нее было в избытке. Да, что там за подпись? Она прыгнула на одной ноге к столу, потянув за собой чулок, — неразборчиво, ответственный секретарь, судя по всему, женщина, может, у нее сегодня выходной и вместо нее мужчина, почему бы и нет? А если так, то можно считать, что все в порядке.
Через два часа Хедвиг переступила порог соответствующей комнаты, и там действительно оказался мужчина, но все было напрасно.