Из-за двери слышался приглушенный голос режиссера:
— Так в этом еще нет смысла. Мы сделаем иначе — сейчас сыграем сцену перед тем, как начинается фильм. То, что происходит еще до удара хлопушки. Вы те же люди, в той же убогой пивной, делаете все то же самое: пьете, играете, болтаете. Только вам надо придумать, о чем вы болтаете. Просто чтобы вжиться в ситуацию, обрести пластику. Начали.
Снова послышался привычный шум пивной, тот же невнятный говор, который всегда доносится до нее, когда за стойкой стоит Петер, а она на кухне. Глухое нарастание и затухание гула, из которого иногда вырываются разборчивые слова:
— Игра!
— Ты вылетаешь!
— Едем в Лодзь, Тео!
— Барбара, пива!
И снова голос режиссера:
— Не кричи же так! Когда ты просишь: «Барбара, пива», тебе неловко, понимаешь? Губы просто с трудом произносят «Барбара». Немыслимо выкрикнуть: «Бар-бара!» Просто не получится. Хозяек зовут обычно Нелли или Берта. Но Барбара?
Ютта приоткрыла дверь и увидела размахивающего руками режиссера и стоящую у стойки с пивной кружкой актрису.
— Уже потому, что ее зовут Барбара, она здесь не на месте, ощущается какое-то несоответствие. Она из другого мира. Ты это чувствуешь. Поэтому говоришь, весьма нерешительно и любезно: «Барбара, пива» — и потом снова быстро наклоняешься к своему приятелю, чтобы забыть об этом… Вас как зовут?
— Ютта.
— Это недоразумение, ваше имя должно быть Барбара.
Ютта захлопнула дверь. Закурила сигарету. Потом подошла к окну, отодвинула в сторону занавеску и посмотрела на задний двор.
— Пейте же пиво, да не смотрите только в кружки! Вы даже мертвого можете вывести из себя.
Ютта присела к кухонному столу.
— А ты должна спокойно взглянуть на него. Взглянуть — слишком сильно сказано. Скользнуть по нему взглядом. Пока он для тебя все равно что стена. Но перед ним лежит книга. Такого здесь еще не бывало. И тут он поднял глаза, на твою грудь, правда, еще не смотрит. Кожаный передник ты должна носить, как набедренную повязку. Как негритянка, с такой же неосознанной чувственностью. В тебе все дышит чувственностью. Неудовлетворенной. Потому что по ночам ты лежишь, уставившись в потолок, когда твой благоверный скачет на тебе.
Ютта убежала в туалет. Прохлада и запах хлорки успокоили ее. Здесь все было привычным, своим.
Она снова, не привлекая внимания, вернулась в зал, сказала себе: меня все это не касается, они помешанные, а кроме того, мы получим за это много денег.
Худощавый старик встретил ее своей проклятой ухмылкой.
— Присаживайтесь.
Он сидел сзади, в самом темном углу, и опять принялся набивать трубку. Ютта старалась не слушать, что говорил режиссер.
— Запомни: где-то на заднем плане должно все время ощущаться присутствие твоего мужа. Он разъезжает сейчас на туристском «вартбурге» и покупает горячие сардельки. Возможно, как раз теперь развлекается с какой-нибудь двадцатилетней. Но в любой момент дверь может распахнуться, и он — за твоей спиной. Мужчина с эспаньолкой и в полосатой рубашке. Выглядит вполне прилично, но по́шло.
Сценарист поднес Ютте зажигалку, она закурила. Режиссер кивнул в их сторону.
— Что, интересный фильм, а?
— Вот хорошо, теперь сразу же дальше. В темпе снимаем первый эпизод. Камера, мотор!
— Барбара, пива!
— Пас!
— Едем в Лодзь, Тео!
— Ну-ка, посмотри, что там выпало.
— Ты можешь говорить что угодно, у Крамера было все же получше, тот хоть сам вкалывал вместе с нами.
— Найдется у вас что-нибудь поесть?
Это сказал герой. Он длинный, худой, перед ним раскрытая книга. Его Ютта тоже как-то видела, возможно по телевизору.
— Только копченые колбаски.
— Тогда принесите мне две порции. С хлебом. И кружку пива.
— Но у нас в пивной хлеба не бывает.
— Теперь ты должен мысленно раздеть ее. Сначала снять передник, потом свитер, потом брюки — пока она не останется за стойкой совсем обнаженной.
— Едем в Лодзь, Тео!
— Постойте, может, у меня еще найдется кусочек.
— Ты должна со всех ног броситься на кухню. Это решающий момент. Ты сама не понимаешь, что тебя толкает на это: бежишь на кухню, отрезаешь ему ломтик от своего собственного, взятого из дому хлеба. Этим все сказано. Этим ты разом со всем порвала: со смрадом пивной, «вартбургом», новой квартирой, где в «стенке» выставлены винные бутылки с заграничными этикетками. Отказалась от дачи, брючного костюма, цветного телевизора, от всех этих напрасно истраченных мерзких десяти лет, вечеринок и ночей рядом с вечно пьяным муженьком.