Однажды я видел, как Шойерман выбежал из комнаты, успев поставить на какой-то бумаге только половину своей подписи. Его вызывал директор. Наверное, у каждого человека есть своя странность, от которой невозможно избавиться, как от тени.
Неизвестно, простила бы меня Моника. Странно, но я верю — да. Дети доверчиво примут любую руку и не задумываясь протянут свою. Иногда и мне хочется быть таким же и, ни о чем не заботясь, следовать внутреннему влечению.
Они смотрят на меня. Смотреть на меня — их право. Для меня важнее, о чем они думают. Нет, я не хочу этого знать, пусть лучше молчат. Сейчас я знаю одно: мы должны беречь друг друга. Мы вставляем в машины уйму предохранителей, а где наши предохранители? Мы обязаны знать все, все о себе и о других, все до мелочей.
Резко звонит телефон. Шойерман поднимает трубку. Тишина. Откуда-то доносится голос, он слышен не только Шойерману.
— Мы ничего не нашли, — говорит голос, — все так, как и должно быть. Конус, швы, словом, все. Что можно сказать о причине смерти? Немного. Морфологических отклонений нет. Вам не кажется, что машина работала чересчур долго? Мне не нравятся почки. К тому же…
Я поднимаюсь и иду к двери. Меня никто не удерживает. Теперь я знаю, я действительно виноват. Я слишком долго колебался.
Перевод Л. Фоминой.
ВОЛЬФГАНГ КРЁБЕР
Месть бабушки Анны
© Aufbau-Verlag Berlin und Weimar, 1977.
Мой дедушка Карл был высокий, статный мужчина. Он в известной мере следил за собой, заглядывал иногда в шестнадцатитомный энциклопедический словарь, который имелся у него, и на танцах в кабачке «Под зеленой короной», куда он ходил по субботам, производил приятное впечатление.
Там он впервые увидел мою бабушку Анну и сразу влюбился в нее. Такого с ним еще не случалось.
Она была очень хороша: невысокая, стройная, с большими темными глазами; но особенно ему понравились ее жгучие, черные волосы, какие редко бывают.
Ему не пришлось танцевать с ней в этот раз, он сидел слишком далеко от нее, а ходил он только размеренным шагом и никогда с другими парнями в беге не состязался.
Когда закончились танцы, мой дедушка Карл закурил сигару и стал, дожидаясь, у входа.
Он видел, как моя бабушка Анна выходила, но она не обратила на него внимания, когда он, сделав шаг, приблизился к ней, и прошла мимо.
Он постоял еще немного, глядя ей вслед, потом посмотрел на свою сигару, засмеялся, сунул ее в рот и зашагал домой.
Сигары были предметом его гордости, он всегда курил только лучшие сорта, а это была настоящая «Виргиния», которую подарил ему г-н Ф. Риттер, когда они работали на его громадной вилле.
Мой дедушка Карл был первым из трех подручных маляров на фирме Вильде, а мастер был уже стар.
В следующую субботу он танцевал с ней дважды. На этот раз он сидел ближе. Он что-то говорил ей, она молчала. Потом за своим столиком она не переставая болтала с подружкой.
Последующие субботы ничего нового не принесли.
Спустя несколько недель он спросил ее: «Почему ты, Анна, все молчишь?»
Моя бабушка Анна рассердилась: «Как вы разговариваете со мной? Откуда вам известно мое имя?»
И она, оставив его, ушла к своему столику.
Ее подружка, как и она, была продавщицей в том же кооперативе, так что они знали друг друга достаточно хорошо, чтобы говорить о разных вещах.
Моя бабушка Анна терпеть не могла темные волосы, и она завидовала белокурой подружке; она не скрывала этого от нее и признавалась, что хотела бы иметь мужа со светлыми кудрями.
О моем дедушке Карле не могло быть и речи, у него волосы были темно-каштановые и невьющиеся.
Случилось так, что мой дедушка Карл заболел тифом. Болезнь затянулась. Он худел, у него стали выпадать волосы, и вскоре они совсем вылезли.
Наконец здоровье вернулось к нему. А любовь прошла.
Он снова стал появляться в кабачке.
Когда моя бабушка Анна увидела моего дедушку Карла, она влюбилась в него. Он не знал, чем это объяснить, но он заметил это и, чтобы не встречаться с ней, стал по субботам ходить на танцы в город, за реку. Вскоре и она зачастила туда.
Его вновь отросшие волосы были светлые и кудрявились.