Мы, правда, не считали школу таким уж похвальным новшеством. Тетушка Агнес — теперь так называли и ее — молча сидела на скамье у печки. Говорить ей делалось все труднее. Мы, дети, даже и не пытались разобрать, что она сказала. Как ни странно, моей матери это не составляло труда. Мне думается, она была единственной, с кем старая женщина могла до конца своей жизни поговорить — о тех, кто жил теперь, и о временах давно минувших.
Как-то однажды — вторая мировая война была уже позади, и возник страх перед возможностью третьей — тетушка Агнес в последний раз открыла железный сундучок, сожгла пожелтевшее, ни о чем больше не напоминавшее ей письмо и принесла моей матери монисты. «Пусть их носят твои дочери, когда станут невестами или подружками на свадьбе», — сказала она.
Умерла она неожиданно, даже не приболев.
Хоронили ее в один из тех поздних мартовских дней, когда у людей вновь появляется надежда, что все в мире наконец повернется к лучшему.
Когда бы ни надевала младшая дочь моей сестры свой великолепный праздничный костюм, она всегда носит на груди под переплетением бус тяжелые драгоценные монисты и даже не подозревает, как странно порой складывается все в жизни, прежде чем круг замкнется.
Перевод О. Бобровой.
МАРГАРЕТА НОЙМАН
После долгой-долгой замы
© Aufbau-Verlag Berlin und Weimar, 1974.
© Перевод на русский язык «Иностранная литература», 1977, № 1.
Это случилось в первый день, который мы провели в этом году за городом, после долгой зимы с сугробами и снежными бурями, с белой неподвижной равниной, там, где — мы уже и позабыли об этом — синело кудрявое от волн озеро. В пятницу весь день светило солнце, и было решено в воскресенье обязательно поехать на прогулку. Снег на крышах совсем стаял. Сначала мы поспорили; Роберт, разумеется, хотел погрузить всех в «вартбург», это всего удобнее. По дороге можно вылезти в любом месте, где понравится.
Мне же хотелось не только из окна увидеть, мне хотелось ощутить на вкус, почувствовать по запаху, что зима прошла. Я сказала:
— Давайте отправимся на прогулку. Побродим. Мы так давно не гуляли.
Мы долго спорили. Наконец Виктору пришло в голову удачное решение. Виктор длинный, худой как жердь.
— Поедем на велосипедах, — сказал он. — Мы будем двигаться быстро, но это все-таки не то что в машине.
Очень может быть, он предложил велосипеды потому, что это было среднее решение. Роберт так и подумал. Возможно, впрочем, у Виктора была и какая-то задняя мысль. Уж очень быстро Стефа сказала:
— Велосипеды лучше всего. И мама немножко займется спортом.
Я слушала в изумлении. Это было что-то новое. В голосе, в тоне. Может быть, и вправду наступает та единственная минута, когда понимаешь — твой ребенок перестал быть ребенком, он стоит перед тобой, наблюдает за тобой, и на губах его мелькает улыбка, дружелюбная, понимающая и слегка насмешливая, самую малость. И тут же исчезает.
Я подумала: «Конечно, Стефе уже семнадцать…»
Она продолжала:
— Но если мы поедем на велосипедах, Виктору не на чем. Это несправедливо.
Правильно, до самой осени он ездил на детском велосипеде, но сейчас уже вырос.
— У папы велосипед тоже не блестящий. Заведующий отделом может ездить на велосипеде, только это должна быть приличная машина. — Стефа сказала это таким тоном, что Роберт сразу клюнул.
— Если папа купит тебе новый, старый можно отдать Виктору. Выбрасывать жалко. Надо только опустить седло.
Роберт, который уже взял одеяло, чтобы отнести его и машину, остановился.
Дело вдруг приняло иной оборот. Теперь речь шла о том, нужен ему велосипед или нет.
Стефа добавила:
— Тебе следует возобновить занятия спортом.
Роберт молчал. Я попыталась поймать заговорщический взгляд брата и сестры, но Виктор глядел в окно.
— Уже половина шестого, — сказала Стефа, — тебе надо торопиться в магазин.
Она взмахнула каштановыми волосами и разделила их на затылке рукой.