Дело не только в опыте, повторяет она и задумчиво смотрит на младшего лейтенанта, — дело в даровании, которое можно только иметь, но нельзя приобрести. Однако жить начисто без иллюзий — этому она никогда не научится. Не то чтобы она все-таки надеялась на брак, нет, она верила в квартиру, которую он обещал ей достать, верила целых три месяца. Он говорил об этом из вечера в вечер, это действовало на нее, как вино. Она так сильно верила ему, что иной раз на нее нападала даже сентиментальность. Она уже представляла себе, как это должно быть прекрасно — после десяти лет жизни в чистой и солнечной квартире умилиться, снова увидев эту грязную дыру.
И вдруг такой внезапный конец. Четыре часа подряд он ей объяснял, что она любит его не по-настоящему. О ее квартире речи больше не было, только — так, мимоходом — о его квартире, новой, пятикомнатной, в высотном доме. Она готова к заселению. Наступающий день и есть день переезда. В пять утра он должен быть в Лейпциге, чтобы помочь жене. На двадцать три часа заказана его машина.
— Который теперь час, господин Шелике?
— Второй.
— Этого достаточно. Вот вам ключ от квартиры, вот от комнаты. Но дело не к спеху. У меня есть еще один ключ от квартиры. Может, вы как-нибудь занесете мне этот ключ? Скажем, завтра вечером? Часов в семь или восемь? Только когда будете проходить через первый проезд, ступайте громко, чтобы предупредить крыс. Они в это время сидят в мусоросборниках. Ужасный шум стоит, когда они бегают по жестяным крышкам. Сколько я помню, каждые полгода их травят, но меньше их не становится. Вы можете это понять?
Младший лейтенант уходит. «Просто-напросто месть маленького человека», — говорит он в машине, стараясь придать своему голосу недовольную интонацию, что ему плохо удается. Лишь усмирив скандаливших пьянчуг на Брунненштрассе и доставив в клинику беременную, они находят время освободить господина директора, пригрозившего, что он на них пожалуется. Предложение младшего лейтенанта подать жалобу на фрау Пашке директор категорически отвергает.
Шелике заглядывает еще к спящим детям. Когда он запирает квартиру, перед ним снова возникает Штрёлер, в пижаме, и предлагает себя в качестве хранителя ключей. Но младший лейтенант ссылается на инструкции и засовывает ключи в карман.
Перевод Е. Кацевой.
ГЮНТЕР ГЁРЛИХ
Поздней осенью
© Neue Deutsche Literatur, 1974, № 6.
Шрам у меня — он сразу прощупывается, волосы и по сей день на этом месте реденькие — напоминает мне о событии двадцатилетней давности, происшедшем в тихий солнечный день поздней осенью 1951 года. Когда-то я владел еще одной памятной вещью того времени — книгой в красном коленкоровом переплете: Джек Лондон, «Приключения на дороге». Две страницы этой книги замараны ржавыми кровяными пятнами. Жаль, что книга куда-то пропала.
С тех пор утекло немало воды, а в те времена дело не стоило, чтоб о нем вспоминали, — история была досадная, даже опасная история, и произошла она — теперь-то я могу об этом сказать — из-за моей ошибки. А ошибки, если от них нельзя иначе отделаться, признают, дают слово не повторять и по возможности забывают обстоятельства, с ними связанные.
Ну, а когда проходит более двух десятков лет, то бывает, что история предстает в совершенно ином свете: ошибка не кажется столь уж значительной, после долгих раздумий выясняется, что она, не будучи в то время осознана, имела определенные последствия.
Так вот, упомянутые признаки — шрам на черепе и пятна крови в книге — указывают на насильственный характер происшествия. Это не совсем так, хотя насилие как некий криминалистический фон в этой истории есть.
Скажу сразу, что шрам — работа тяжелого деревянного башмака, запущенного с расстояния трех метров изо всей силы человеком, который был каменщиком и, следовательно, в дополнение к каменщицким башмакам обладал и достаточной силой. Кому знакомы такие деревянные колодки, тот знает, сколько они весят; в конце концов они на то и рассчитаны, чтобы обеспечить каменщику устойчивость на лесах и на лестнице.
Но вернемся к самой истории, которая, как уже говорилось, произошла поздней осенью, в воскресенье, в тихий вечерний час, в сумерки.
Говорю я здесь о сумерках не для того, чтобы создать особую атмосферу, — упаси боже; у сумерек здесь своя роль, так как при ярком дневном свете дело, вероятно, приняло бы совсем другой оборот. Просто в те годы приходилось экономить электроэнергию — такой был закон, чтобы по возможности сократить до минимума перебои в подаче. Если б я знал, что произойдет в этот сумеречный час, то, думаю, я включил бы всю имеющуюся иллюминацию.