В те годы я был свежеиспеченным воспитателем в трудовой колонии для несовершеннолетних в южной части Берлина, и, стало быть, для работы с трудновоспитуемыми опыт у меня был просто ничтожный. Но в те времена в этом не было ничего особенного: работа и без отрыва от нее учеба, учеба и снова работа. Тогда этому никто не удивлялся: бросили в реку — плыви. Случай вполне заурядный. В те дни я как раз пытался освоиться с новой, необычной для меня обстановкой. Колония была довольно известна. Когда в двадцатые годы ее основали как учебно-воспитательное заведение для несовершеннолетних преступников, то пытались провести некоторые буржуазные реформы, отчего колония прослыла прогрессивной; однако Петер Мартин Лампель тогда же представил ее в пьесе «Бунт в исправительном доме» в несколько ином свете, причем материал он собирал на месте. Но к тому времени, когда в колонию пришел я, в основе воспитательной работы были идеи Макаренко и его сочинения.
В то осеннее воскресенье я, разумеется, и о периоде двадцатых годов, и о методе Макаренко знал не шибко-то много, а попросту сказать — ровно ничего.
Только и знал я, что сюда помещены подростки в возрасте от четырнадцати до девятнадцати лет, которые обрабатывали поле и должны приобрести здесь специальность, и что они удирали, возвращались или же их возвращали. Был у меня с ними и кое-какой общий опыт: я тоже как военнопленный несколько лет провел на Урале, и отнюдь не на свободе. К тому же я был всего на пару лет старше самых старших из них.
Было заведено, что все новенькие воспитатели начинали со стационара в так называемой «березке»; это невеселое здание с решетками на окнах окружали прекрасные белоствольные деревья — целая березовая роща. И летом из-за сплошной листвы едва проглядывали толстые железные прутья, надежно заделанные в кирпичную кладку.
В «березку» поступали все вновь прибывшие, вернувшиеся или пойманные, потерпевшие крушение на воле или догулявшиеся на ней. «Зеленая Минна» привозила их ил столицы.
Почему новички в педагогике должны были вступать в должность именно там, я так и не уяснил себе. Возможно, их сразу хотели познакомить со всеми трудностями профессии. И надо отметить, в колонии работали хорошие руководители и опытные педагоги.
Подростки, те уж никак не были ни коллективом, ни этакими ручными кроликами — были они дикие, недоверчивые, прошли огонь и воду и медные трубы. Через определенный срок их переводили из «березки» в отряды и мастерские, заполняя их жизнь — уже без замков и решеток — сознательным и полезным трудом. Немалую роль в этом должна была сыграть и культура.
Воскресные дни в «березке» были тягостны. Двери запирались, а снаружи манила жизнь. Телевидения тогда не было и в помине, на местном радиоузле возникали такие технические неполадки, что нервы не выдерживали. Играть в карты было запрещено. Чтение хотя и не запрещалось, но была ли охота читать? Существовал призыв: «Не дразни себя!»
И вот наступило уже упомянутое воскресенье, да к тому же прекрасный осенний день. Легко догадаться, что на работу я ехал без особой радости. Дежуривший до обеда воспитатель передал мне солидную связку ключей и сообщил о разных разностях: была небольшая потасовка, кто-то заболел, у кого-то был припадок бешенства, жертвой которого стали две табуретки, на качество обеда жалоб не поступало.
Ему хорошо. До обеда время всегда насыщено всевозможными мероприятиями. Но после обеда! Понятно, я с завистью смотрел вслед моему коллеге, когда он, вскочив на велосипед (переднее колесо — сплошная резина, заднее — надувная шина), поехал, видно, навстречу безмятежному вечернему отдыху.
Я решил, что после кофе устрою чтение вслух; соответствующую литературу я захватил с собой — «Приключения на дороге». Я сам только что прочитал эту книгу, находился под впечатлением от нее, и она показалась мне вполне подходящей для публики ну «березки»: ведь у этих парней уже было немало удивительнейших приключений и будут, конечно. И я надеялся, что книга Джека Лондона заставит их поразмыслить о собственной судьбе. Кроме того, рассказ развлекательный и захватывающий.
И вот после кофе все собрались в комнате отдыха. Я устроился так, чтобы на меня падало как можно больше дневного света.
О тридцати подростках, сидевших передо мной — я-то полагал, что все они у меня как на ладони, — знал я немного. Опять поступили новички — кое-кого в наказание перевели на воскресенье из других корпусов, — и среди них был некий Норберт К., пригрозивший молотком мастеру, когда тот за что-то придрался к нему во время работы.