Незачем говорить, какая огромная исследовательская работа сопровождала его страсть собирателя. Словом, он проштудировал толстенные тома и сам написал несколько книг о зернах. Увы, они не нашли издателей. Высмеяли и его величайшее открытие: всякое зерно должно быть округлым, может иметь незначительные грани и острия, но никогда форму кубика.
На жизнь Альфонсу требовались деньги. Надежда заработать на знаниях о зернах и продаже зерен поблекла, как ленточка от платья с первого бала. Пришлось искать работу. Он нашел ее в специальной школе по обучению старомодному стихосложению.
Образованным людям того времени наскучило читать ремесленнически сработанные свободные ритмы писателей-профессионалов, и они решили вновь изучать и преподавать старые формы поэзии. Альфонса взяли привратником. В то время он собрал много прекрасных зерен-пылинок, круживших в его комнате.
Времени у него было вдоволь, и он мог сколько душе угодно наблюдать, как зерна танцуют в воздухе, как они, обручившись, тяжелеют и вынуждены постепенно опуститься и сесть. Иногда он, избалованный полнейшим покоем, начинал озорничать до такой степени, что сравнивал с зерном даже солнце. Оно — зерно жизни, сказал он директору школы, а посему находится в середине голубого мирового яблока, которое висит на древе бесконечности. За это сравнение он был произведен в главные интенданты гусиных перьев.
Дело в том, что стихи классического размера не позволялось писать обыкновенными стальными или золотыми перьями, сталь которых была из жести, а золото — из латуни. Их нужно было писать гусиным пером, от руки — и никак иначе. А крестьяне почти перестали разводить эту белую или крапчатую птицу, изменив им ради уток, откармливать которых дешевле. Так что в гусиных перьях ощущался недостаток, а пользоваться вместо них утиными возбранялось. Альфонсу приходилось подолгу искать.
Теперь он мог в рабочее время разъезжать по окрестностям в поисках своих толстых пернатых. Если с хозяевами удавалось договориться — полный порядок, но, если они не желали продавать этих сделавшихся редкостью птиц из особой любви к ним или из упрямства, возникали трудности, и Альфонсу приходилось тайком вырывать у горлопанящих гусей перья для воспитанников школы поэтического мастерства.
Заметим, между прочим, что Альфонс обращал внимание и на разного рода деревенские зерна. И возвращался из поездок с такой богатой добычей, что мог себе позволить избавляться от менее совершенных экземпляров из своей коллекции, отпуская их на волю; более того, с годами он делался все разборчивее и разборчивее, иногда его посещало даже искушение освободить целые шкафы, в которых он находил зерна бесполезные и ненужные.
Он искал нечто особенное: сверхзерно, зерно всех зерен, семя «времени и вечности», как он его называл. О Альфонс, седовласое дитя! Ты, вечно склонный к преувеличениям! И тем не менее милый нашему сердцу!
Как интенданту гусиных перьев ему вменялось в обязанность чинить их при помощи перочинного ножа из тончайшей стали с серебряной рукояткой, украшенной большой буквой «О», древним «О», выражающим восхищение и преклонение. А после работы он отдыхал в своей комнате.
Наверху, на втором и третьем этажах школы, ее добровольные воспитанники корпели над сонетами и терцинами, которые они писали гусиными перьями. Не всегда их ожидала удача, потому что родить такие стихи безмерно труднее, нежели расхожие незарифмованные ритмы, являющиеся просто переодетой прозой и к поэзии вряд ли имеющие отношение.
Однажды случилось вот что: в школе появилась десятилетняя девочка по имени Жозефина. Вообще говоря, делать ей здесь было нечего, и она просто-напросто пришла вместе с изучающим старинное стихосложение отцом. Взяв без спросу лист бумаги ручной выделки и заостренное гусиное перо, она обмакнула его в чернила и, прежде чем отец успел крикнуть: «Не смей!», написала неуверенной рукой наискосок через весь лист: «Пришли на кухню дерева и выкрасили все зеленым!» Пока она писала, кончик пера щекотал ей глаз. Отец ругал ее за испорченную бумагу, а в это время, незаметно для остальных, из повлажневшего уголка глаза на бумагу упало зернышко мечты.