— А!.. деньги!.. — удивилась женщина с радостью во взгляде. — А я-то думала, что вы документы держите в такой потайной сумке. Вот хорошо, что я вам их принесла. Вы бы очень переживали из-за них.
Заготовитель с удивлением смотрел на женщину, на Стратулата, на кожаную сумку, которую он держал в руках, и вдруг все понял. Светлое и теплое чувство охватило его. Ему хотелось пожать руки всем этим людям, хотелось их обнять, расцеловать, но воспоминания прошлой ночи заставили его опустить глаза, и густая краска стыда залила его лицо.
Перевод с румынского А. Исадченко.
АЛ. ИВАН ГИЛИЯ
БРАТЬЯ ХУЦУЛЯ
Пять с лишним лет прошло после того ужасного случая, который вырвал Иона Хуцулю из привычной колеи крестьянской жизни и чуть было не вычеркнул из списка живых. И вот Ион возвращался в родное село.
За этот срок он многое испытал, многое узнал, сталкивался с людьми; с одними он враждовал и боролся, с другими сблизился, — одним словом, он столкнулся с жизнью, как река сталкивается с берегом, расширяя свое русло, пробивая себе путь вперед.
Время не пощадило Иона. Оно заострило черты его квадратного, костистого, словно вытесанного топором лица с большим носом, черными, коротко подстриженными и жесткими, как проволока, усами; проложило глубокие морщины на лбу между бровями и вокруг рта с толстоватыми, чуть выпяченными губами; придало взгляду смелость и решительность, которых не было раньше. Ион как будто немного раздался в плечах. Шаг его стал тверже и увереннее, как у человека, который спешит на важную и большую работу. Он приобрел привычку курить, пересыпать свою крестьянскую речь городскими словами и смотреть человеку прямо в глаза, испытующе, с некоторым недоверием; в остальном он остался все тем же крестьянином, застенчивым, грубоватым, но добрым, отзывчивым и рассудительным.
Ион приехал домой к вечеру в понедельник, после дня св. Думитру, на автомашине райкома партии. Машина, старая, зеленая «шкода», сильно изношенная, с залатанным жестью кузовом, остановилась у ворот колсельхоза. Потом быстро развернулась, скрипя всеми своими старыми косточками, чихая, кашляя, разбрызгивая грязь и оставляя позади клубы дыма, и покатила по дороге, подпрыгивая на ухабах.
Ион Хуцуля остался стоять у ворот с сундучком в руке, с расстегнутым воротником, потный и красный, точно во время жатвы. Задыхаясь от волнения, он вчитывался в кривые буквы, какими было написано название колсельхоза «Новая жизнь», затем, взяв сундучок в другую руку, нажал щеколду калитки и шагнул во двор. Здесь он остановился и стал радостно осматривать длинные амбары со свежеоштукатуренными стенами, стоявшие еще без крыши; стога сена и скирды соломы, выстроившиеся в саду; покосившуюся набок, как немощный старец, конюшню, — и быстро зашагал по просторному двору, ступая прямо по лужам и забрызгивая ботинки и широкие, как водосточные трубы, парусиновые брюки. Ион искал глазами кого-нибудь, чтобы спросить, где правление, и найти там брата, но, так и не обнаружив никого, направился наугад в глубь двора, к домику, выкрашенному в голубой цвет. Взбежав по продавленным деревянным ступеням, он приостановился на минуту перевести дух. Затем, протянув руку, быстро распахнул дверь и решительно шагнул через порог.
— Здравствуйте!..
Алеку Лазу, председатель, который как раз стоял у самой двери, словно поджидая прибывшего, первым бросился к нему и пожал руку. Брат Михай рванулся со своего места за конторским столом и отпихнул стул, хотел что-то сказать, но не мог произнести ничего, кроме отрывистых восклицаний, выражавших удивление и радость. Ринувшись с распростертыми руками к брату, он наступил на ногу чернявому человеку, одетому в вышитую овчинную безрукавку. Лицо чернявого искривилось от боли, однако он и рта не раскрыл. К удивлению Иона, этот человек, как каменный, продолжал сидеть на стуле, положив на стол большие жилистые руки, сжатые в кулаки, и даже ни разу не обернулся на дверь.
— Ионикэ! Ионикэ! Да неужели это ты? — вымолвил наконец Михай, несколько опомнившись от изумления.
Он обнял брата, крепко расцеловал его в обе щеки, в усы, в виски, потом выпустил из объятий, чуть отступил назад и снова шагнул к нему, похлопал по плечу, повторяя радостно и удивленно, словно все еще не веря себе:
— Неужто это ты, Ионикэ?! А? Ты?!