НЕЛЬЗЯ
О, сколько лет прошло уже, и мы наверно постарели?!
И фотография залита в ленту Инстаграмма. Глупо. Нет. Хотя?.. В пол-оборота женщина на фото в синем джемпере, так чтобы тень на лицо и только светлые волосы в кадре.
Вместо «люблю, люблю, люблю» нелепая игра событий, слов.
О нет, все так же города растут, но время над нами не властно.
В его Инстаграмме снимок окна, бутылка вина на окне и открытая книга.
Меняя города, как сумасшедшие на разных сторонах вселенной…
Нельзя.
Н Е Л Ь З Я.
А очень хочется.
Хо-чет-ся!
Именно так, по слогам и протяжно, как стон среди ясного неба. Хочется. Очень. Настолько, что пальцы зудят. А у нее такие пухлые губы и пахнет она какой-то глупой ванилью.
И вот в Риге она. Автографы, встречи. И фото опять, и свечи с горчичным пледом, чашка кофе, и, кажется та же книга лежит на ногах.
Скучаю. Скучаю по дням, когда теплое небо окутывало с головы и до пят!
Он из Австрии шлет фотографии мира животных. И фото с костром.
Слишком тепло, что мороз по коже.
Тонкая грань. Но такое пространство между…
Нельзя, но хочется.
Хо-чет-ся!
У него волосы как вороное крыло и улыбка теплая, теплая.
Соп-ли-во.
А были времена, когда только письма с двумя, а порой и словом одним.
Ску-ча-ю…
Не меньше.
Его размашистый почерк.
Ее маленькие круглые буквы.
Затем телеграммы.
Эй, телеграфист, те-лег-ра-фи-руй!
Три гудка в четыре утра, трубку взяла, значит все хорошо, значит жива.
Пять гудков, ему требуется несколько больше времени вечером, чтобы ответить на звонок.
Молчание. Пара секунд. В это время обычно никто не звонит.
А хочется!
Холодные тонкие пальцы хочется в своей руке, так чтобы согрелись.
Хо-чет-ся!
Но нельзя.
Друзья – святое.
Любовники уходят, друзья навсегда.
Нель-зя!
Она словно Мэрилин[1], в белом платье, кудри завиты – пружинят. Она летит, не идет.
Париж, я влю-би-лась!
Бесповоротно.
Давно.
Но нельзя.
Друзья нерушимы.
Не-ру-ши-мы.
А помнишь в детстве малина была? Слаадкая. Круупная. Настояящая. А сейчас только горечь. И я совсем не о ягодах…
Лента соцсети сегодня пестрит. Белое платье в красных следах. Рядом боках опрокинут.
Живем в двух разных мирах. И в своем каком-то больном третьем.
Мы больны.
За-бо-ле-ли друг другом.
Хо-чет-ся!
Но нельзя.
Да и кто это вообще выдумал!
А в новостях за восемнадцатый век – он в гуще событий.
Революция!
А она ,кажется, принимает участие в Бостонском чаепитии[2]. А может и наоборот…
Все игра.
Нельзя!
Гораздо раньше война, и, кажется, были они по разные стороны.
А ранее дети играли в лесах. Кажется, то было еще до появления городов.
Го-ро-дов.
Больших и отвратительных.
Люблю встречать рассвет в разных городах. Есть в этом какая-то больная потребность.
И словно Лана Тёрнер [3]она – миф кинематографа. А может Лана жива? И это сейчас именно она? Ведь так отвратительно похожа!
Ах, снимок – берег какого-то моря, теплый рассвет.
Нет, сил совершенно нет.
Сколько нам? Лет пятьсот? Или чуточку больше? Насколько? И почему все идет не так как в сопливых книжках?
А снимок – линия горизонта, какой-то буёк.