Артур Сукатниек хотел было закурить, но постеснялся. Столь прозаическая процедура могла развеять приятное состояние интеллектуального созерцания. Он подошел к единственному окну, выходившему во двор. Все еще накрапывал осенний дождь. Водосточные трубы тихонечко звенели. Влажно поблескивали крыши. Небо казалось закоптелым. Замощенный булыжником двор…
Но тут его лирически приятные наблюдения были нарушены необычным зрелищем.
Он увидел хромого нищего, который обычно прятался здесь, за углом дома, против входа в парикмахерскую. Войдя в ворота и прислонившись спиной к стене, нищий отвязывал деревянную ногу. Отвязав ее, он топнул по булыжнику своей настоящей ногой, которую все время держал в согнутом положении. Потом с ловкостью опытного гимнаста стал и так и этак сгибать и разгибать ее. Поразмяв как следует, он еще раз топнул ею и с явным удовольствием стал на обе ноги. С ним произошло чудесное превращение. Горба на спине как не бывало. Теперь он выглядел куда выше и моложе и стал похож на пожилого, но крепко сложенного почтальона, который каждое утро поднимался наверх с письмами и газетами.
Это сравнение с почтальоном, который ежедневно поднимался на пятый этаж, понравилось Артуру Сукатниеку. «Ах ты пройдоха», — подумал он и еще раз бросил взгляд во двор. Деревяшка была прислонена к стене. Уперев руки в бока, нищий делал гимнастические упражнения, нагибая и разгибая верхнюю часть туловища. При этом он так же твердо стоял на своих ногах, как любой школьник на уроке гимнастики. Все-таки в этом превращении было много забавного. И тут Артур Сукатниек смутно почувствовал, что между увиденной сценкой и его сочинением существует какая-то связь.
Он взглянул еще раз на мокрые крыши, а потом на свои лакированные ботинки. В прихожей надел шляпу и мелкими шажками затрусил вниз по лестнице. «Ах ты пройдоха, пройдоха!» — думал он. Ему хотелось быть серьезным, потому что этот случай имел глубоко принципиальное значение. Но на лице его появилась улыбка, когда он вспомнил, с каким артистическим комизмом бездельник играл свою роль.
Нищий страшно перепугался, когда Артур Сукатниек схватил его сзади за плечо. Он, очевидно, был вполне уверен, что здесь, между мусорным ящиком и штабелями дров, его никому не видно. Инстинктивно он бросился к своей деревяшке. Но, почувствовав, что сильная рука крепко держит его, согнул ногу в колене, обхватил ее руками и весь корчился, словно от боли.
— Полегче, сударь, полегче. Не то вы сделаете меня полным калекой.
Но, взглянув в лицо своему противнику, он выпрямился. Вероятно, понял, что тот все видел и притворяться больше не имеет смысла. А может быть, заметил, что он не слишком опасен. Кивнув в сторону полицейского участка, нищий спросил:
— А вы не потащите меня туда?
Артур Сукатниек только что об этом подумал. Вернее, он только сейчас задумался над тем, как поступить с этим прохвостом. В участок — это само собой. Но сначала следует заняться им в собственных целях. Может статься, что субъект послужит блестящим примером для подтверждения правильности его трактата. К тому же представляется случай на деле исполнить то, что в своей теории общественно-морального воспитания он требовал от других. «Непременно, непременно», — мысленно ответил он на свои еще не четко сформулированные вопросы. Ответ его прозвучал твердо, не допуская никаких возражений:
— Ты поднимешься ко мне наверх.
Артур Сукатниек почувствовал себя задетым, когда пройдоха, ничуть не смущаясь, сказал, повторяя его же мысль:
— Всенепременно. — И тут же взял под мышку свою деревяшку.
«Прожженный плут», — подумал Артур Сукатниек, покачивая головой. Тем лучше. Для эксперимента больше всего годятся самые характерные образцы породы. Тогда результат приобретает принципиальное и неопровержимое значение. И Сукатниек в самом приятном расположении духа повернул к дому.
С видом человека, не располагающего свободным временем, нищий спросил:
— А это высоко?
Сукатниек готов был улыбнуться этому проявлению наивности, таившейся под личиной отъявленного плута. Но он сдержался. Ситуация требовала тем большей внешней серьезности, чем глубже был ее внутренний комизм.