Привлеченная разговором, из дома вышла и женщина; перемазанный с ног до головы мальчуган, лет четырех, вцепившись в ее тонкую юбку, тащился за ней. Она сказала доверительно:
— Господин сегодня утром поднимался наверх.
— Верно, — подтвердил тот учтиво, хотя доверительное жеманство женщины было ему неприятно, — там наверху очень красиво.
Во рту у женщины недоставало зубов, и чужеземец невольно представил, как мужчина склоняет свое щетинистое лицо к этому рту, чтобы поцеловать его. Ведь каждую ночь они спят в одной постели и друг для друга они — и собственность и отчизна.
И словно угадав эти мысли в том тайном соглашении, которое могут заключить в минуту одиночества под безмолвным небом двое мужчин, хозяин отправил жену в дом, наказав принести вина и стаканы. Но так как оба они, быть может, стыдились своего соглашения, то молчали, и когда чужеземец наконец нарушил молчание и спросил, не доводилось ли хозяину дома во время странствий бывать в тропиках, тот, рассмеявшись, ответил:
— Конечно… В Сингапуре самые шикарные бордели.
Но вот с вином и толстостенными дешевыми стаканами вернулась женщина, она сдвинула чуть в сторону миску с тестом и поставила все это на стол. А затем подсела на скамью к гостю, на которого во все глаза глядел ребенок.
Гость же думал о Сингапуре, и непостижимым казалось ему, что этот ребенок зачат именно в этой женщине и в этом доме; он плотнее прижался к стене дома, который отныне был воздвигнут между ним и тропиками, и наконец спросил, словно желая тем самым оградить себя от всякой случайности, один ли у них ребенок.
— Джакомо, — позвал отец, и из дома вышел другой мальчик, лет пяти-шести, который боязливо посмотрел на них и подошел к столу.
Мужчина наполнил стаканы до краев.
— Счастливого пути, — сказал он и поднял свой.
Доброта безгранична! И со стороны гостя было бы, пожалуй, недружелюбно отвергнуть это радушие, ограничившись лишь полуоборотом в сторону женщины: «За ваше семейство». Видимо, следовало попросить, чтобы и она, эта увядшая особа, тоже с ними чокнулась и выпила. И она это наверняка почувствовала, так как, бросив вопрошающий взгляд на мужа, встала, чтобы принести еще стакан, и конфузливо и чуть ли не заискивающе наполнила его, только вот не решалась и в самом деле чокнуться и выпить.
Окно позади гостя было затянуто зеленой сеткой от мух, н мухи влетали и вылетали через кухонную дверь, вились над миской с тестом'. Все это происходило совсем бесшумно, и море забывалось.
Мужчина, похоже, был не прочь смириться с таким ходом событий, слишком уж значительным представлялось ему соглашение с гостем, и, не глядя на конфузливо улыбающуюся жену, он сказал, словно ее предлагая:
— Ома хорошая женщина.
— Да, — согласился гость, не отрывая глаз от обоих, — несомненно это так, да и дети у вас прекрасные.
— А у вас есть дети? — спросила женщина, и у него возникло такое чувство, будто этим вопросом она, исполняя приказ мужа и тем не менее мужу назло, предложила себя ему, предложила родить чужеземцу ребенка. А возможно, так оно и было, ибо она прибавила: — Где вы остановились? — и была разочарована тем, что жилье он снял на постоялом дворе в рыбачьем поселке.
Но тут мысль жены подхватил мужчина:
— Вы бы могли пожить здесь.
Сказано это было вполне серьезно, так что чужеземец не решился улыбнуться. Он смотрел на бесхитростное продолговатое лицо мужчины, его бледные губы на небритом лице, задубевшую морщинистую шею с резко выступающими венами и жилами, венами, к которым, вероятно, приникал рот женщины, когда мужчина ее обнимал. И так как это лицо и эта кожа позволяли заключить, что бывший матрос теперь стал рыбаком, и так как это бесхитростное лицо не выражало теперь ничего, кроме ожидания и надежды, и на нем появилось бы отчаянье, откажись гость от приглашения наотрез, то чужестранец отклонил его, вторично подняв стакан:
— За удачу, за счастливое плаванье и за добрый улов!
И вновь, словно вводя в соблазн, женщина сказала:
— Мужчины рыбачат ночью.
— Именно так, — подтвердил мужчина, — ночью.
Дабы уберечь себя от двойного соблазна и все же в него впадая, чужеземец сказал:
— Тогда и я отправлюсь с вами на черное зеркало моря.
— На черном зеркале моря, — проворковала женщина: младшего сына она посадила на колени, слегка покачиваясь, полуприкрыв глаза и улыбаясь, словно суля детям братика или сестричку, она проворковала:
— На черном зеркале моря.
Мужчина стоял, опершись о стол, непринужденно и независимо, солнечный склон горы позади него удерживал и поддерживал его самого и его верховную власть. И мужчина сказал просто: