Шлюпка нас дожидалась, и когда раздался привычный отрывистый стук вкладываемых в уключины весел, мы все, по правде говоря, испытали чувство облегчения. Вода была подернута радужной пленкой, наверно, из-за гущи склизких отбросов, и при каждом взмахе весел с них стекали капли, блестевшие, точно опалы. Белели мундиры в шлюпке, от огней города и портовой площади in воду ложились длинные световые дорожки, оттуда, где кончались причалы, мигали огни маяка-вертушки.
Наш корабль был освещен, возле него кружил хоровод туземных лодок, на которых приплыли, очевидно, торговцы, а может быть, и просто любопытные. Доложив о своем прибытии, мы с Эносом отправились к Эсперансе.
Мы не застали се в каюте, но это было и кстати, мы тут же принялись сооружать для нее стол с подарками, словно для именинницы; мы расположили их в живописном порядке, а Эпос, раздобыв откуда-то провода и разноцветные лампочки, изящно расцветил электрическими огоньками искусное сооружение из покрывал и украшений. На прогулочной палубе Эсперансы тоже не оказалось, мы отыскали ее на носу, откуда она во время плавания подолгу любовалась высоко взлетающими пенными брызгами. Но мы застали ее нс одну. Перед нею на поручнях сидела большая обезьяна; по-моему, — горилла. Удобно развалясь, зверь одной рукой держался за трос, протянутый сверху от орудийной башни, пальцами поджатой под себя ноги ухватился за поручень, другою же, небрежно свешенною, почесывал бочок Эсперансы. Эсперанса стояла рядом и с удовольствием, как нам показалось, принимала эту ласку; кокетливо изогнув шейку, она снизу вверх глядела на здоровенного детину взором, выражавшим восхищение, или нежность, или благосклонность.
Видя, что Энос уже хватается за револьвер, я удержал его руку. Парочка нисколько не смутилась от нашего появления. Эсперанса, кажется, хотела уже представить нас друг другу, а ее кавалер едва удостоил нас своего внимания; осклабясь в негритянской ухмылке, он едва кивнул в нашу сторону, не переставая при этом почесывать бочок Эснерансы. Энос был бледен, как смерть, и вот-вот готов на них наброситься. Выступив вперед, я загородил его и объявил пришельцу, что после наступления темноты посторонним не разрешается оставаться на борту крейсера, а Эсперансе велел отправляться в каюту. Она заметно удивилась, но послушно исполнила мое приказание; виновато улыбнувшись своему гостю и бросив нам взгляд, полный упрека, она ушла, и мы услышали, как замирают, удаляясь по палубе, ее невинные, ксилофонно-звонкие семенящие шажки. Детина еще покачался на своем сиденье, чтобы позлить нас напоследок, затем во весь рост выпрямился на поручнях, в мгновение ока перемахнул оттуда к якорному отверстию, и мы увидели, как он, словно но ступенькам, спустился по натянутой якорной цепи и скрылся во тьме; очевидно, там ждала его лодка.