Фрэнклин. Но брак никакая не твердыня. И вообще, что нерушимо в этом мире? Все должно миновать, все тленно, мы от всего устаем. И семейную жизнь тоже можно разбить.
Имменсо. Нет. Когда нечего миновать, остается неминуемое. Автобус минует Пиккадилли-Серкус, но Пиккадилли-Серкус остается. Я устал от Клары, но я остаюсь. Кстати, и Клара тоже. И хотя все тленно и все можно разбить, Даже самый хрупкий бокал для этого надо не разбить, и притом обо что-нибудь твердое. Нельзя его разбить о воробьиные перья. Кон, вам не приходилось размышлять над прелюбопытной орнитологической проблемой, которая заключается в том, что воробья вообще невозможно разбить? Глупцы утверждают, что можно, если стрелять из пушки по воробьям, но никто этого не сделал. Пташка целехонька и пережила всех своих врагов.
Конрад. Итак, от очага мы пришли к воробью, который оказывается символом постоянства.
Имменсо. Вы холостяк, Кон, вам на роду написано порхать «с цветка на цветок всякий часок, пока вам не встретится Полли». А встретилась ли она вам? Нет: только полиглоту может встретиться в латинской Библии: «Super hanc petram» — «На сем камне Я создам Церковь Мою». А что это за камень? Домашний очаг. Вернитесь к домашнему очагу, Фрэнк.
Фрэнклин. Скрепя сердце?
Имменсо. Ничего подобного. Ведь сердце не камень. А очаг каменный, в этом его главное достоинство и отличие. К тому же, хотя за него можно встать грудью, нельзя пасть за него без риска угодить головой в раскаленные угли. Вы можете встать за него, сесть за него и даже, когда Клара слишком вас допекает, тихонько лечь и спрятаться за него, но вы не можете ни страдать за него скрепя сердце, ни пасть за него, ни терпеть за него какие-либо неудобства.
Фрэнклин. Ну что прикажешь с ним делать, Кон?
Конрад. Это патологический случай. Есть такая болезнь — эхолалия. Когда ею страдают дураки, они сыплют рифмами и подхватывают звуки, как эхо. Но Имм человек умный, а потому сыплет идеями и подхватывает их, как эхо. Он воображает себя мудрецом, а на деле только мудрит.
Имменсо. Пусть так. То же самое можно сказать о Платоне, о Шекспире. Но все равно, я не уклоняюсь от главного, а главное — это дом, и точка.
Фрэнклин. Нет, главное — это Клара, и точка.
Имменсо. Лишь в том смысле, что вы хотите расстаться с ней и на этом поставить точку. Но точка, как известно, имеет положение в плоскости и не имеет измерения. Клара же имеет положение в обществе, которое вполне можно измерить; попробуйте только отнять у нее это положение, и у вас будет случай измерить ее ярость.
Фрэнклин. Имм, знаю я ваши штучки: вы ничего не доказываете, а попросту сбиваете меня с толку своей болтовней и навязываете мне свои мысли. Но не трудитесь проповедовать передо мною добродетели выдуманного мира, где узы нерасторжимы. Мы освобождаемся от тирании священных традиций, непреложных законов и нерасторжимых уз, мы идем к свободе, чтобы испытать все и безошибочно избрать самое достойное. Если окажется, что жизнь с Кларой для меня невыносима, я оставлю эту жизнь и оставлю Клару, вот и весь разговор.
Имменсо. Многие мужчины начинают с того, что оставляют любимую женщину. Пословица: «Любовь зла, полюбишь и козла» — была бы справедливее, если бы выразить ее так: «Любовь зла, оставишь и козла», но обычно козла оставляют при себе. В противном случае вам едва ли удастся оставить Клару.
Конрад. Скажите-ка мне вот что. Допустим, Фрэнку и Кларе предстояло бы прожить вместе не двадцать пять лет самое большее, а двести пятьдесят! Допустим, в их семейной жизни наступила бы пора, когда семья естественно распадается, молодые люди расстаются и каждый создает себе новую семью, а им пришлось бы либо терпеть друг друга еще два столетия, либо начать все снова, — неужели вы и тогда стали бы утверждать, что их узы вечны? Не кажется ли вам, что в таком случае трехсотлетний брак пришлось бы счесть неразумным, или даже признать безнравственным, или же вовсе запретить по закону?
Имменсо (задумчиво). Понимаю. Вы хотите сказать, если брачный союз длится, скажем, пятьдесят лет, он становится столь тесным, столь священным, что супруги, по сути дела, превращаются в родственников куда более близких, чем родственники по крови, и степень родства между ними уже такова, что брак следует запретить; они ближе друг другу, чем брат и сестра, они стали единой плотью, а следовательно, брак их достиг такого совершенства, что сделался невозможен. Я преклоняюсь перед этой идеей. Когда вас сделали ученым, Кон, в вашей душе убили поэта, а, право, жаль!