Франк Аршалык проходит в левую половину аллеи.
В первый момент не понять, что здесь поражает глаз. Те же самые розы, те же цветы и цвета, но впечатление совсем иное. Как будто нечто невидимое, неуловимое и все же непреодолимое подчиняет своей власти и куда-то влечет. Глаз ни на миг не может успокоиться, и перебегает с одного цветка к другому, к третьему — по всему розарию и снова обратно. И вновь, и вновь. И безразлично, в каком направлении мечется взгляд. Здесь нет ни путеводного ритма, ни определенного эмоционального потока. Здесь уже нет цветовой радуги и убаюкивающей цветочной волны. Здесь искрящаяся отдельными цветами, кипящая яркими пятнами гладь, которая мелкими, изменчивыми переливами щекочет нервы, волнует и воспламеняет. Контраст за контрастом, один ярче другого, и каждый еще больше волнует. К карминному шелковистому цветку припал льдисто-холодный, матово-белый. За слегка розоватым, в пунцовом пятне макового цвета вдруг распустилось что-то тяжелое, золотисто-желтое. Есть тут несхожести, словно таинственные враги, угрюмо взирающие друг на друга. А есть такие, что борются в любовном упоении, возбуждая один другого и стыдясь друг друга… Графиня Франческа приходит сюда, когда рокот органа и желто-голубоватый сумрак комнаты делают ее мрачной и подавленной. А через минуту глаза ее уже сверкают, и губы жадно впивают этот изливающийся в радости жизни аромат цветов.
Франк Аршалык садится на мраморную скамью. Здесь, к ногам графини Франчески, он высадил маленькую радугу. Семь причудливо сочетающихся красок. Семь изумительных растений, каких нет больше ни в этом саду, ни где-нибудь в мире.
Все здесь для нее… Франку Аршалыку кажется, что только для того он и учился в Праге, Берне и Гейдельберге, оставил химию ради ботаники, ездил в Ниццу и на Кавказ, чтобы вырастить для графини Франчески эти розы. Это же ее розы! На выставке в Будапеште она получила за них высшую похвалу. Про эти розы были длинные статьи в журналах — и ее портрет. Взглянуть на ее розы приезжают издалека. Их посылают в Вену к августейшему двору в дни больших торжеств… Франк Аршалык чрезвычайно горд этим.
На этой самой скамье она впервые подала ему руку, и он осмелился ее поцеловать. А сколько раз потом! Эти самые розы она с яростно сверкающими глазами приказала вырыть и перенести в оранжерею, когда приехавшая в гости разведенная жена американского миллионера Вандершильда присела здесь и смотрела больше на него самого, чем на его розы. Какое это было время!
Франк Аршалык вздыхает и смотрит на землю. И вчера ее здесь не было. Вот уже который день… И придет ли сегодня?
Он встает и понуро бредет к оранжерее. Теперь он уже не замечает, что одна из перламутровых раковин, которыми выложены края дорожки, выпала. В другом месте трава, которая должна только покрывать черную, хорошо унавоженную и всегда сырую землю, дотянулась до нижних ветвей приземистого розового куста. И у аллеи кто-то вчера осмелился сорвать цветок. Сломанный стебель с увядшими листьями так бросается в глаза. Но Франк Аршалык сегодня ничего не видит.
На скамейке у двери оранжереи, привалившись к поросшей плющом стене, сидит и покуривает свою трубку ведающий дворцовыми погребами старый Йонк. К этому пороку он пристрастился еще в те времена, когда у него была своя гостиница с ресторацией в Аграме. Тайком он покуривает и здесь, где это строжайше запрещено, где только одни господа изредка дымят сигарой. Но Аршалыка Йонк не очень боится, они добрые друзья. Не торопясь, он прячет трубку.
— Доброе утро, господин Аршалык. А я и не знал, что вы поднялись вместе с баронессой Пикар.
— Баронесса Пикар еще не могла подняться.
Йонк ухмыляется во все свое широкое, румяное лицо.
— Вот и я так думал, пока не увидел. Уже с час, как проснулась. Вы же знаете, этот Аграм еще дает мне себя знать. А тут еще уборщица говорит, что в моей комнате табаком пахнет, вот я и открыл окно — проветрить. Гляжу: госпожа баронесса идет к воротам, за которыми людской двор.
— Людской двор? Вы наверняка обознались.