— Наверняка — нет. Потому что через минуту она уже шла обратно, заметила открытое окно, подошла и смотрит наверх. А я спрятался за занавеской, и она меня не заметила. Постояла немного и вошла.
— Довольно странно.
Йонк усмехается и благодушно вытягивает ноги.
— А я ничего странного не вижу. В ней же течет кровь французского земледела. Вы слышали: барон Пикар женился на ней в шестьдесят лет, и только из-за большого приданого. Ну, понятно, ее древнее дворянское происхождение безупречно, потому что иначе Франческа Эстергази… Что с вами? Простудились?
— Нет… Наверное… камешек попал в башмак.
— Так присядьте и вытряхните. А простудиться легче легкого — когда вы целый день в этой своей бане торчите. У меня голова от этого угара кругом идет, стоит вам дверь приоткрыть.
— К этому надо привыкнуть.
— Да… так о чем бишь я?.. Я только то хотел сказать, что баронесса Пикар здесь уже освоилась, как у себя дома. Поговаривают, что граф этот дворец совсем отдаст дочери и виконту Пикару. А уж тогда баронесса будет здесь настоящей хозяйкой. А что рано встает — так я дамочек этой породы знаю. Большую часть работников выставит. Может быть, и вас. Меня-то уж наверняка.
— Я об этом ничего не знаю.
— А я слышал… Баронесса Пикар, это вам не Эстергази. Она тут все перешерстит. Я не знаю, но вы-то там бываете. Говорят, вчера чайную чашку взяла у лакея обеими руками… Это-то вы знаете, что виконт Пикар сегодня после обеда приезжает.
— Да, это я знаю. Но что тут особенного…
Франк Аршалык идет в оранжерею. Ему всегда противно слушать лакейские сплетни о господах.
Его охватывает парной, насыщенный душным ароматом воздух. Тропические растения — по-змеиному извиваясь, сплетаясь в узлы, тянутся по обе стороны. Точно полипы или гигантские пауки, карабкаются среди устроенных в каменных бассейнах топей. В голых кривых переплетениях маячат листья выше человеческого роста размером. Серебристые и зеленые клубы кактусов, точно съежившиеся, насторожившиеся и ощетинившиеся животные лежат в огромных горшках и бочках. Причудливые цветы — словно большие бабочки или пестрые птицы так и трепещут, чуть коснется их воздушная волна от проходящего мимо человека.
Франк Аршалык нигде не останавливается. Даже в плодовом отделении, где за запотевшей стеной играют красные, белые и золотистые краски, где огромные зеленые грозди висят на тонких-тонких лозах. Есть там и специальная клубничная теплица, круглый год обслуживающая болеющего белокровием графа Эстергази… Франка Аршалыка все это не интересует.
Он идет в свое отделение, которое во дворце окрестили «розовой лабораторией». Только у него имеется от нее ключ в кармане. Работников он впускает сюда лишь в своем присутствии и ни на минуту не оставляет одних. Здесь целая сеть труб для обогревания и орошения. Изолированные секторы для сравнительных опытов и наблюдений. Покатая стена со сменными стеклами и цветными фильтрами, с помощью которых можно создавать различные комбинации и добиваться различной концентрации света и тепла. В специальном отделении сосуды с различными химикалиями, которые он использует для создания определенных оттенков и форм. Здесь он добился такого, о чем можно написать целые книги. А какие еще замыслы и проекты, этого пока никто в мире не должен знать.
Но сегодня он только мельком оглядывает свои розы. Глаза смотрят на эти годами выращиваемые под неуклонным присмотром растения с изумительными цветами, а мысли витают где-то в другом месте. Он не останавливается у тех видов, которые без подпорки не могут удержать на тонких стебельках большие, темно-желтые соцветия. Не склоняется к тем, которые усеяны мелкими, типа скабиозы, буро-фиолетовыми звездочками. Поворачивается, запирает дверь и снова выходит наружу.
В парке действительно кажется свежо, хотя солнце бьет уже прямо в дверь оранжереи. Ноги слегка дрожат, и голова как будто чуточку хмельная. Надо присесть там, где недавно сидел Йонк, и привалиться к заросшей плющом стене. Он закрывает глаза и ждет, пока пульс не придет в норму.
На дорожке слышится скрип шагов. Он узнает их. Это Марина, в чьем ведении стол высших дворцовых служащих. Как тень преследует его. И если даже шагов не слышно, то всегда чувствуется издали ее взгляд. Он открывает глаза — ледяные и непреклонные.
Молодая словенка с того берега Дуная сегодня снова в своем фантастическом народном костюме. Так бывает всегда, если во дворце ждут знатных гостей. Иметь с ними дело ей не приходится. Но зато положено стоять поодаль, в пестрой толпе, вместе с другими, чтобы приезжим, если захочется, было на что полюбоваться… Лицо у нее смуглое, как у цыганки. Над темными глазами высоко изогнутые бархатные дуги бровей. В глазах все тот же влажный, истомный блеск, который всегда делает садовника неловким и раздражительным. Назло ей и себе самому он долго смотрит в эти красивые, безгранично покорные глаза.