— Спасибо, сударь… — пробормотал Жан Морен и смутился еще больше. Но на сердце у него стало легко и хорошо. Здесь господин Пирсон не казался ни таким страшным, ни таким важным, как издали, на заводском дворе. Очень обходительный господин. Даже обходительнее мастера Араса, не говоря уже об инспекторе. Жану Морену он понравился с первых же слов.
Но господин Пирсон не смотрел на Жана Морена. Узкой рукой он покачивал на весу книгу с ножом и, казалось, вслушивался в собственный голос. У него был тоненький мелодичный голос, и говорил он, намеренно выдерживая небольшие паузы, будто расставляя знаки препинания и изящно округляя фразы. Жан Морен не привык к этому в обществе рабочих, дворников, ремесленников и лавочников. Ему было трудно уследить за ходом мыслей господина Пирсона. И чем внимательнее он слушал, тем меньше понимал. Но ему были приятны и мелодичный голос, и дружеский тон. Теперь он убедился, что пришел не зря. Пожалел только, что три дня попусту упрашивал менее важных господ.
Господин Пирсон продолжал, разглаживая загнувшиеся углы книги:
— Я знаю, вы уверены, что я снова приму вас на работу. За эти двенадцать лет, что я владею заводом, вы — шестьсот пятьдесят седьмой. Шестьсот пятьдесят шесть человек сидели до вас на этом стуле.
Господин Пирсон слегка махнул правой рукой и усмехнулся.
— Если вы посмотрите себе под ноги, то увидите, как там вытерся паркет. Вы подбиваете башмаки такими гвоздями, точно ходите только по льду. Скажу вам откровенно, Жан Морен, вы ведете себя очень прилично. Другие сидели здесь не так спокойно. Некоторые даже… В таких случаях я нажимаю кнопку — видите вот эту кнопку на краю стола, — и входит Пьер… Но с вами можно поговорить. Надеюсь, вы поймете то, что я скажу вам. По крайней мере, попытаетесь понять. Не так ли, Жан Морен?
— Так точно, сударь.
Господин Пирсон наконец положил книгу. Взял из вделанного в раковину золотого желобка недокуренную сигару и потянул губами. Она не задымилась. Но господин Пирсон не стал искать спичек. Он положил сигару обратно. То ли ему было лень, то ли он заинтересовался предстоящим разговором. Соединил руки на животе и не спеша завертел большими пальцами. Жан Морен смотрел на перламутровую пепельницу, отливающую то белым, то иссиня-зеленым, то бледно-розовым.
— А, вам тоже нравится эта безделушка! Мне привез её с Индийских островов один приятель — капитан, а мой ювелир придал ей такой вид. Он на такие вещи мастер.
И господин Пирсон пододвинул раковину поближе к Жану Морену.
— Так на чем же мы остановились, мой друг? Ах да — на статистике. Да, видите ли, вы — шестьсот пятьдесят седьмой. И я ручаюсь, что среди этих шестисот пятидесяти шести человек не было ни одного, который бы, точно так же, как и вы, не надеялся, что я приму его обратно… Не знаю, почему рабочие так верят в меня. Но это так. Абсолютно! И, видимо, не без оснований.
Господин Пирсон быстро завертел пальцами.
— Однако они ошибались, как ошибаетесь и вы. Я еще не принял обратно ни одного рабочего, которого заводская администрация, разумеется включая и врача, уволила с работы. Вы понимаете, Жан Морен: никого.
— Да, сударь…
Раковина сверкала невиданной белизной, хотелось потрогать ее пальцем, убедиться, не холодна ли она, как снег. Жан Морен не мог отвести от нее глаз.
— Вы очень редко видите меня, но очень ошибаетесь, если думаете, что на заводе что-нибудь делается без моего ведома. Уверяю вас — ровным счетом ничего. Вы видите на этом столе гору позолоченных папок? Там у меня подробнейшие отчеты и даты. Каждый вечер я выслушиваю пять докладов: инженер-механика, инженер-химика, инженера по печам, инспектора труда и управляющего. Вы не сомневаетесь, что это так, Жан Морен?
— Нет, сударь…
— Ну видите. Я часто стою у окна, когда вы по утрам направляетесь на работу, а вечером возвращаетесь домой. Из окна моего кабинета все великолепно видно. Я знаю вас всех по имени, а многих и лично. Я подробно осведомлен о вашей жизни, семейных делах, партийной деятельности. О, я хорошо знаю всех вожаков в каждом цехе. Знаю партийных агитаторов и фанатиков из синдикатов — всех, до последнего. Больше того — я знаю, какое впечатление производят на моих рабочих исход муниципальных и парламентских выборов, кризис кабинета и новый закон о воинской повинности, меры, принятые префектурой против преступной пропаганды, и последняя речь лидера социалистов… Но к вам это не относится, Жан Морен. Вы — не социалист. А в синдикат вы вступили из чисто практических соображений. Поэтому лучше будем говорить о вас. О вас и обо мне. Надеюсь, мы поймем друг друга…