В сорокинском тексте из всех девушек рекой оказывается одна Чернава. Под Новгородом реки с таким названием нет. Чернава в сорокинском тексте скорее всего вытеснила реку Волхов, если судить по аналогичному эпизоду во втором варианте из сборника Кирши Данилова (здесь № 42).
Певцу подводная избранница Садка представлялась красавицей, но это — явное следствие непонимания или переосмысления образа. Она не случайно названа Чернавой. А. П. Сорокину казалось, что это ее имя или «фамилия», как он сам сказал в 1871 г. На самом деле чернава — это служанка, выполняющая черную работу. В таком нарицательном значении образ девушки-чернавушки (чернавки) нередко встречается и в других эпических песнях, в том числе в былине «Василий Буслаевич», и в севернорусских сказках в записях вплоть до наших дней. Певец сохранил слово, но переиначил его смысл и связанный с ним образ.
В других вариантах былины подчеркивается, что Садко должен выбрать самую последнюю, самую некрасивую чернавушку среди девушек подводного царства, благодаря чему он и сможет вернуться в родной земной мир. Любопытно, что в сказках типа «Отдай то, чего дома не знаешь» (Андреев, № 313) иногда встречается сходное условие выбора, причем в вариантах, которые записывались вне районов бытования былины «Садко». Так, в сказке из южного Прибайкалья (Гуревич, № 11) герой первый раз должен выбрать из обращенных в кобылиц девушек ту, что «поплошее», а второй раз — выбрать из двенадцати платьев «помаранное». В украинской сказке (Афанасьев, 2, № 223) герой должен выбрать первый раз ту дочь водяного царя, на которую «нашлют всяких прыщей», а второй раз — выбрать по ее черному платью.
Выбор чернавушки связан с верованиями, впрочем довольно христианизированными, в двойственный, обманчивый характер лиц и предметов иного мира: то, что кажется земным людям красивым или вкусным, на деле является безобразным, ужасным или дрянным, и, наоборот, дурное и некрасивое в ином мире оборачивается подлинно прекрасным в своем мире.
28. Садке́. Печатается по тексту сб.: Гильфердинг, I, № 70. Записано А. Ф. Гильфердингом в 1871 г. от А. П. Сорокина. Повторная запись спустя 11 лет показывает, что сказитель твердо знал свой текст, и поэтому его нельзя считать импровизатором, создавшим уникальную первую часть былины. А. П. Сорокин не только сохранил основное содержание текста, но и стремился его расширить за счет различных уточнений и повторов. Так, в самом начале (ст. 5—6) он прямо говорит: гусельщик Садко жил тем, что спотешал купцов и бояр, веселил их на честных пирах. Аналогичным образом сказитель объяснил и то, чем Садко понравился водяному царю: он развеселил его гостей на пиру (ст. 59—61). С художественной точки зрения такое объяснение представляется более слабым, нежели очарованность морского царя «игрою нежною» в первой записи. Обращает на себя внимание употребление сказителем выражений «водяной царь» и «морской царь», последовательно примененных в разных частях былины. Неясно, тождественными ли были соответствующие персонажи для сказителя в 1871 г. Быть может, он почему-то решил их различать, пользуясь разными эпитетами. Судя по редким фиксациям XIX в., в некоторых местах России действительно старались различать разных водяных, рисуя трехстепенную иерархию: водяных, хозяев конкретных ручьев, рек и озер; водяных царей, правящих над водяными и обитающих лишь в немногих крупных водоемах, и морского царя, живущего в мировом океан-море. Различение А. П. Сорокиным водяных персонажей вполне согласовывалось бы с такими верованиями, но мы не знаем, бытовали ли они на Пудоге.
Если «водяной царь» и «морской царь» — разные персонажи, то их различением снимается противоречие между первой и третьей частями былины, о котором сказано в прим. к № 27. В этом случае не удивительно, что морской царь встречает Садка в подводном царстве как гусельщика, известного лишь понаслышке.
29. Са́дка купец новгородский, богатый гость. Печатается по записи из личного архива Ю. Смирнова (см. также Архив кафедры фольклора МГУ, 1957, пудожский маршрут, тетр. 1, № 9). Текст публикуется впервые. Записано С. Ожеговой, Ю. Новиковым и Ю. Смирновым в 1957 г. от Дарьи Филипповны Маташо́вой, 58 лет, неграмотной, слепой с детства, уроженки Отовозера, в д. Кри́вцы (восточная Пудога). В 20—30-х годах в д. Отовозеро, находившейся в юго-восточном углу Пудоги и к 1957 г. переставшей существовать, бытовала заметная эпическая традиция. Среди стариков, певших старины и рассказывавших сказки на деревенских сборищах, выделялся Степан Васильевич Полин, по прозвищу Мартыха («дед Мартышка», как его называла Д. Ф. Маташова). Умер он в 1931 г. примерно 55—60 лет отроду. От него-то, по ее словам, Д. Ф. Маташова и слышала «сказку» про Са́дку. Добрая и отзывчивая женщина, рассказчица охотно делилась с собирателями своими фольклорными знаниями, но недостаток опыта не позволил им как следует поработать с рассказчицей: необходимо было сделать еще хотя бы одну повторную запись и добиться пояснений рассказчицы по ходу текста.