Без Лапкина ориентироваться сложновато. После того, как я сорвал на нем злость у бассейна, Родя избегает моего общества, а я не лезу.
После занятий – библиотека, подготовка домашки к завтрашнему дню в спальне, изредка – прогулка с Эммой и Рыцарем по территории. С общением у меня туговато, но жаловаться не стану. Да, Седов по-прежнему клацает зубами, Волконский косо поглядывает, а Ирэн практикует мистическое иглоукалывание на расстоянии в десяток метров, зато у меня налажен контакт с Эммой. Больше одного друга здесь мне и не надо. Наверное.
Хотя к вечеру пятницы я понимаю, что скоро взорвусь, если не займусь чем-то, что позволит мне выпустить пар и принесет хоть какое-то удовольствие. В старой квартире в моменты перегрузки я брал в руки гитару и бил по струнам, выпуская на волю всё, что сдавливало грудь. Спустя час или полтора возвращался в реальность полностью очищенным, если так можно выразиться.
Кажется, Лапкин говорил, что репетиция их группы начинается в семь вечера. Что ж. Почему бы не попробовать? Даже если участникам группы не понравится вмешательство чужака, они не посмеют меня выгнать – творческие занятия здесь обязательны, и я сделал свой выбор.
Музыкальный класс нахожу далеко не сразу. А когда всё-таки нахожу, любопытство берет своё, и я прижимаюсь ухом к двери. Абсолютная тишина, не единого шороха. Возможно, я что-то перепутал? Время, локацию или день недели? Но, когда открываю дверь, и на уши обрушивается шквал разнообразных звуков, сразу же понимаю, что пришел куда надо. Репетиция давно началась, просто здесь повсюду звукоизолирующие панели.
Это не просто класс со старым пыльным фортепиано, как в старой школе. Это самая настоящая студия, где происходит магия. Как только я оказываюсь внутри, первым делом мои широко распахнутые глаза ловят вовсе не современные, блестящие инструменты, коих тут великое множество. И не дорогую аппаратуру, которой хватило бы для профессиональной студии звукозаписи. Первое, что я замечаю – это Ирэн. Она стоит, сжимая в руках микрофон, с закрытыми глазами и поет так, что по телу идут немыслимые вибрации. В каждое английское слово она вкладывает столько всего, что я не могу описать словами собственные ощущение. Это и восторг, и сопереживание, и что-то первобытное, из-за чего подскакивает пульс, а весь мир перестает существовать.
Ирэн внезапно открывает глаза. Синие. Ледяные. Ее взгляд находит меня, и губы растягиваются в улыбке, от которой кровь стынет в жилах.
— Новиков, — говорит она в микрофон, — ты очень вовремя.
Музыка резко обрывается. Теперь меня замечают и остальные участники группы. Лапкин в углу, с бубном в руках. За синтезатором – Артем Волконский с отсутствующим выражение лица. За барабанами, к моему дикому разочарованию, сидит Седов, буравящий меня ненавистным взглядом.
— Что ты здесь забыл? — рычит он, даже не пытаясь скрыть неприязни.
— Я – ваш новый гитарист, — с ходу решительно заявляю я, хотя где-то на подкорке сознания сомневаюсь в том, обладаю ли я достаточным навыком, чтобы соответствовать этим ребятам.
Очень не хочется этого признавать, но поразил меня не только вокал Ирэн. Играют они слаженно и очень профессионально, хотя слышал я лишь малую часть.
— Вот это заявочка, — усмехается Волконский. — А осилишь?
— Провалиться не стрёмно? — скалится Седов.
У всех у них такие лица, будто они заранее знают, что я – полный ноль. Внутри сжимается тугой комок.
— Дайте ему шанс, — вдруг говорит Лапкин, делая шаг вперед.
Я посылаю ему благодарный взгляд, но Родя на меня не смотрит. Тогда я подхожу к электрогитаре, прислоненной к усилителю, поднимаю ее и не могу сдержать улыбки – такой инструмент держать в руках мне еще не доводилось.
— Ну, сыграй нам что-нибудь, — предлагает Ирэн, поднимая одну бровь. — Если осмелишься.
А я осмелюсь. Пусть даже накосячу. Одна песня – и та поможет пережить эту тяжелую неделю. Чуть подкрутив колки и быстро настроив гитару, делаю глубокий вдох и начинаю играть вступление известной песни Виктора Цоя под названием «Спокойная ночь».
Почти сразу же подключается и Лапкин со своим бубном. А к началу первого куплета, к моему удивлению, Седов начинает легонько отбивать ритм. Ирэн знает слова наизусть, что впечатляет, и к припеву я чувствую себя так, будто играл с ними всю жизнь.
Когда последняя взятая мной нота растворяется в воздухе, я блаженно прикрываю глаза и широко улыбаюсь. Ирэн удостаивает меня легкими аплодисментами. Да и остальные выглядят вполне себе довольными. Даже физиономия Седова перестает казаться такой уж враждебной.
— Неплохо, Новиков, — говорит Волконский. — Очень неплохо.