Седов громко топает, удаляясь по коридору. Он говорит не обо всех девчонках интерната. Этот полоумный влюблен в Эмму. И это многое объясняет. Если бы он не свалил так быстро, я бы, может, и поведал ему, что мы с Тропининой – только друзья. Это ж ясно как день! Если только… она не испытывает ко мне что-то большее?..
Решаю прояснить этот момент, поговорив с Эммой напрямую.
Вызволяют меня из плена в шесть утра. Перепуганная уборщица не реагирует на моё «доброе утро» и с ужасом в глазах наблюдает, как я протискиваюсь мимо нее с кривой извиняющейся улыбкой.
На выходные Эмма уезжает домой. Телефон мне, естественно, никто не вернул, так что пообщаться через мессенджер с ней тоже не получается. Приходится ждать до понедельника.
Выходные провожу за книгами. Волконский снова остается в интернате, но со мной не разговаривает. Глядя на него, размышляю о том, знает ли он о том, что творит его дружок? В прочем, это для меня не особенно важно.
Зато в воскресенье у меня в комнате появляется Родя и как ни в чем не бывало предлагает завалиться к нему и поиграть в приставку. Соглашаюсь с улыбкой, а по пути до его комнаты заставляю себя попросить прощения за резкие слова. Он отмахивается, усмехаясь, но я вижу по его лицу, что мои извинения приняты, и мы снова в хороших приятельских отношениях. Вместо игры в приставку мы долго обсуждаем репетицию группы и даже пытаемся написать песню.
Занятия в понедельник снова выбивают из колеи. Иван Петрович с улыбкой дает мне задание к следующему уроку подготовить реферат на миллион страниц, как будто мне мало другой домашки. С Эммой несколько раз пересекаемся взглядами, но шанс поговорить появляется только вечером, когда я наведываюсь в драмкружок, где у нее проходит репетиция.
Правда не я один жажду с ней пообщаться. За кулисами я слышу голос Седова и врастаю в пол.
— …и как долго это будет продолжаться?! — негодует он. — Я не подписывался на такое! Думаешь, мне приятно смотреть, как ты…
— Достаточно, Сережа, — Эмма отвечает таким ледяным тоном, что я едва узнаю ее голос. — Мы уже сто раз это обсуждали.
— Хотя бы скажи мне, — это капец как странно, но голос Седова начинает дрожать. — Просто скажи, что ты всё еще меня любишь.
Понимаю, что вмешиваюсь во что-то личное, но ничего не могу с собой поделать. Тихонько двигаюсь вперед и вижу следующую картину: Сергей Седов с нежностью обхватывает лицо Эммы ладонями и заглядывает в ее глаза. Она тоже смотрит на него, но я не могу различить ни одной эмоции на ее лице.
Взгляд Эммы неожиданно смещается на меня, она резко убирает от себя руки Седова и делает шаг назад. Не сводя с меня глаз, она плотно смыкает губы, и выглядит при этом, скорее, рассерженной, чем смущенной.
— Это не то, о чем ты подумал, — жестко произносит она, а Седов ураганом проносится мимо, специально задевая меня плечом.
16
— У нас были отношения, но я порвала с ним в прошлом году, — говорит Эмма так, словно хочет оправдаться передо мной.
— Ты не обязана ничего объяснять. Это меня не касается.
Тропинина вытаскивает из кармана мой телефон, протягивает мне и наклоняет голову:
— Разве? А, по-моему, очень даже касается. Ты же всю ночь просидел в подсобке из-за меня!
Хм. Седов рассказал ей? Интересно, зачем?
Забираю телефон и кручу в руках.
— Ты не отрицала, — задумчиво бормочу я, разглядывая трещину на экране, которой раньше не было.
— Что?
— Что любишь его. Он попросил сказать, а ты не отрицала. Каюсь, подслушал.
Эмма морщит лицо и встряхивает волосами.
— Это всё сложно. Сережа… он вспыльчивый и очень ревнивый. Я не хотела его ранить. Снова. Это как палкой тормошить змеиное гнездо.
— У тебя было такое лицо… — я замолкаю, пытаясь подобрать слова. — Не было похоже, что ты его жалеешь. Ты выглядела…
— …злой? — продолжает Эмма, сверкнув глазами. — Взбешенной? А ты думаешь, это первый раз, когда он сходит с ума, увидев меня с другим парнем? Я устала от его нападок, Саш! Неужели это делает меня ужасным человеком?
— Я не осуждаю. Ни в коем случае! Просто… ты права, я действительно втянут в ваши разборки. И мне это не нравится, — снова делаю паузу, очень короткую, потому что остальные слова рвутся наружу без моего контроля. — Тем более, мы с тобой – хорошие друзья. И всё. Может, надо было ему об этом сказать?
Мне приходит в голову, что «прояснить ситуацию» можно было как-то по-другому, потому что глаза Эммы округляются, она смотрит на меня одновременно удивленно, печально и как-то обиженно, будто я нанес ей какое-то оскорбление. Я бы мог выразиться мягче, но покоя не дает чувство, словно Эмма что-то не договаривает, а может, даже обманывает меня. Я снова увидел в ней безэмоциональную незнакомку, и мне до ужаса трудно принять тот факт, что даже она – моя единственный здесь союзница – водит меня за нос. Отсюда и раздражение.