— Ты влюбился в Ирэн? — вдруг спрашивает Эмма, внимательно глядя мне в глаза.
Почему-то тяну с ответом, хотя на девяносто девять процентов уверен, что это не так. Зачем вообще спрашивать о таком?
Тишина становится густой, тягучей, неприятной, хотя проходит всего несколько секунд. Получается, я для Эммы – не просто друг? Тошно от самого себя. Как я мог не заметить? Меньше всего на свете мне бы хотелось оттолкнуть ее. Но, похоже, я уже это сделал. Разве что получится как-то сгладить углы и забыть о моем высокомерном выпаде? Понимаю, звучит эгоистично, но Эмма мне нужна.
— Ты для нее – игрушка! — выпаливает Тропинина. — Как и все остальные. Не будь дураком, Новиков.
— Да не влюблялся я в Ирэн! — замечаю, что на сцену выходят коллеги Эммы, чтобы начать репетицию, и продолжаю в два раза тише. — Я посижу в зале, пока ты репетируешь, а потом мы обсудим…
— Не надо, — сухо обрывает меня Эмма. — Просто уходи, Саш.
Она отворачивается от меня, проходит несколько метров, поворачивает голову и прямо говорит:
— Ты мне нравился. Не знаю, было ли это связано с дружбой, близостью или зарождением каких-то глубоких чувств – не думала об этом, не хотела форсировать. Но ты это сделал, и теперь всё это неважно.
Эмма уходит, а я так и стою, чувствуя себя полнейшим идиотом. Я так старался не пускать в сердце ничего лишнего и добился своего – внутри меня пустота. Только вот она не защищает меня, как казалось раньше, она душит, вытесняя счастье, радость, удовольствие от общения с другом и последние, еле живые зачатки возможной любви.
Мне даже в голову не пришло: просто дать нам с Эммой время и посмотреть, во что выльются наши теплые дружеские отношения. Мне нужно было всё разрушить одним метким ударом. Что ж, Саня, живи теперь с этим. Ты заслужил.
17
Совершенно растерянный стою у главного корпуса, слежу за образовавшейся пробкой из дорогих автомобилей и ни разу не понимаю, что мне делать дальше. Я тут не один такой, молодежь заполонила всё вокруг. Кто-то подталкивает меня в спину, недовольно бормоча: «Шевелись, чего встал?!». А я не знаю, чего я встал, и в принципе куда девать свое тело.
На втором уроке по громкой связи прозвучало объявление кого-то из администрации – ровный женский голос из динамиков призвал учащихся не паниковать, оставить вещи на столах и покинуть учебные здания. А также немедленно оповестить родителей о том, что в связи с непредвиденными обстоятельствами интернат закрывается на несколько дней.
Сначала я подумал, что эта эвакуация – всего лишь обычная проверка пожарной безопасности, ничего особенного, но, когда в мозг врезались слова о том, что учащихся распускают по домам до конца недели, понял, что происходит что-то серьезное.
Пальцы неприятно покалывает, волосы липнут ко лбу. Дышать тяжело. Душно. Такое ощущение, что эта гудящая нервная толпа разом поглотила весь кислород, хоть мы и на улице.
Вылавливаю взглядом из толпы Лапкина, теребящего галстук, и проталкиваюсь к нему, помогая себе локтями. Заметив меня, он пытается улыбаться, хотя я вижу страх в его глазах. Неудивительно. Когда говорят не паниковать, частница «не» как-то незаметно теряется.
Останавливаясь рядом с Родей, слежу за тем, как преподаватели мечутся между учащимися, их организаторские таланты рассыпаются в прах перед лицом этого хаоса. Многие воспитанники интерната громко, на повышенных тонах переговариваются по мобильникам с родителями, некоторые залезают в тонированные тачки, кое-кто испуганно вопит.
— Ты знаешь, в чем дело? — не сумев справиться с дрожью в голосе, спрашиваю Лапкина.
— Без понятия, — его галстук после стольких манипуляций выглядит пожеванным. — Твои скоро приедут?
В том-то и дело, Родя, думаю я, «мои» не приедут. Звонить в Берлин я, конечно, не стал.
Лапкин чувствует мою заминку и делает шаг в сторону, указывая куда-то подбородком.
— Поехали со мной, — предлагает он. — А там разберемся.
Сам не знаю, почему моя голова отрицательно покачивается из стороны в сторону. Но что сделано, то сделано. Лапкин посылает мне какой-то непонятный взгляд из сочувствия, волнения и страха, кивает головой и быстро забирается в синий джип. Крепко сжимаю зубы, проклиная свою гордость, абсолютно неуместную сейчас. Надо было принять его приглашение. Что теперь делать? Топать в лес, строить шалаш?