Ему меня представляет опять же Лика, но Волконский-старший моей персоной интересуется мало. Усаживаемся за стол, и все начинают звенеть приборами, накладывают себе мясное рагу и салат из свежей зелени. Еда скромная, но очень вкусная. Хотя жую я слишком уж быстро. У Артема, сидящего напротив меня, такое лицо, что мне невольно хочется побыстрее выйти из-за стола и утащить его подальше. Ничего не могу с собой поделать, знаю, что жалость – не самое приятное чувство, но я просто не в силах его отключить.
— Надолго у вас эти… каникулы? — вдруг спрашивает Волконский-старший, нанизывая на вилку кусок мяса.
— Не в курсе, — сухо отвечает Артем.
— Мне сообщили, что до понедельника. Но, может, к выходным они все исправят. Или даже завтра. За что я отваливаю столько денег, если они не могут уследить за элементарными нормами безопасности?!
Его вилка со звоном приземляется на фарфоровую тарелку. Можно подумать, что он потерял самообладание из-за волнения за собственного сына, но дело ведь не в волнении. Это понимаю не я один.
— Пап! — тишину пронзает тоненький возмущенный голосок Лики. — В кой-то веки Артем обедает дома. Можем мы насладиться этим моментом?
— Ты не понимаешь, Анжелика, — слово берет мама Волконского. — У Артема тяжелый год. Ему надо учиться, а не просиживать штаны дома! Малейшее отклонение от учебной программы чревато тем, что он завалит важные экзамены. И не поступит ни в один зарубежный университет!
— Вот это трагедия, — бормочу себе под нос я.
Кровь пульсирует в висках. Что там общаться, они его видеть не могут! Разве так можно? Как, блин, так можно?
— Что вы сказали? — сужает глаза мать Артема.
Он сам на меня смотрит круглыми глазами и делает мне предупреждение – отрицательно качает головой. Но уже ничего не поделаешь. Я слишком завелся.
— Вы бы его в космос отправили, — отложив вилку, громко говорю я. — На Марс. Или и это недостаточно далеко?
Лицо матери Волконского вытягивается от изумления. Я тут же проклинаю себя за то, что влез. Кто меня просил?!
— Что это значит? — громыхает Волконский-старший, и мне становится реально страшно.
— Это значит, что Новиков…
Далее Артем произносит несколько очень нецензурных бранных и при этом очень красочных слов, за которыми следует свист воздуха, который втягивает ртом шокированная Лика, сидящая рядом со мной. Затем Волконский вылетает из-за стола и бежит по лестнице на второй этаж.
Ну, что я могу сказать, так меня еще не называли. Хотя в прежней школе я как-то нарвался на компанию гопоты, а они помимо ударов использовали крайне изощренные ругательства. Но это цветочки по сравнению с тем, что выдал аристократ-Артем. При родителях. При младшей сестре.
— Отправлю его в отель, — говорит Волконский-старший, когда все более-менее приходят в себя. — Или в военное училище.
Я молча встаю из-за стола. Это бесполезно. Только сейчас я осознаю, что любое мое вмешательство в семью Волконского бесполезно. Лучше я точно не сделаю.
Не знаю, о чем я думаю, стуча в дверь спальни Артема. Уж точно не о нём. Скорее всего, о себе, которому необходимо срочно загладить вину. Он будто этого и ждет, открывает сразу же и молча бьет меня в лицо.
20
Хук правой, надо сказать, у него мощный. Не знаю, от силы удара или от неожиданности спиной налетаю на стену, прижимаю к лицу руку и расфокусированным взглядом отмечаю, как быстро Волконский захлопывает дверь.
Ванную нахожу интуитивно. С лицом в принципе не всё так плохо – всего лишь небольшая ссадина на щеке. Промываю ее холодной водой и долго смотрю на себя в зеркало. С какой стати я стал защищать Артема от его же родителей? Почему так проникся его семейной драмой? Не потому ли, что меня самого в моей семейной драме защитить некому?
Около часа смотрю на мобильнике сериал, лежа на кровати. Хотя в сюжет особо не вникаю. То поглядываю на стену, за которой страдает Артем, то на дверь, ожидая, что в любой момент ворвутся члены семьи Волконского и выставят меня вон. Незаметно для себя засыпаю и вырываюсь из душащих объятий Морфея, когда за окном совсем темно.
Телефон разрядился и отключился, зато на стене висят круглые часы, которые показывают, что время движется к полуночи. Тихо крадусь по коридору до туалета, а когда выхожу, слышу громкий звук, раздающийся снизу. На первом этаже кто-то играет на фортепиано. Сначала невпопад, рвано, отрывисто, затем мелодия обретает форму, и я без труда узнаю её. Пусть я рос и не в самом благополучном районе города, где основной круг моего общения слушал исключительно грубый рэп, Лунную сонату Бетховена я распознать могу. А в нынешних обстоятельствах - и исполнителя.