— Приятно познакомиться, — говорит она неожиданно тихо. С почтением.
Мое сердце подскакивает к горлу и стучит с такой силой, что мне кажется, будто с каждым его ударом моя голова дергается, как у болванчика.
— Ты бы… — слова выходят непонятными, прочищаю горло. — Ты бы ему понравилась.
Ирэн поворачивается ко мне, изучает мое лицо синими глубокими глазами.
— Завтра станет легче, — обещает она. — Годовщина смерти – это очень тяжело. Как ты справляешься?
Стыдно признаться, но рядом с ней я совсем не чувствую скорби. Ирэн говорит слова утешения, но я в этом сейчас не нуждаюсь. Рядом с ней я и так ощущаю слишком много всего – и смущение, и неловкость, и радость, щекочущую изнутри, и предвкушение чего-то грандиозного, и… ну, влюбленность. Кроет не по-детски, если честно. Как только я впустил эти чувства, там, на репетиции, так они никуда и не делись. Только растут, заставляя меня краснеть и бледнеть перед Ирэн. Наверняка, она и избегала меня все это время поэтому… Я же неадекватным становлюсь!
Стоп. А откуда она знает про годовщину?
— Откуда ты знаешь про годовщину?
Уголки губ Ирэн дергаются. Почти улыбка.
— Какой же ты идиот, — мягко говорит она.
До меня доходит не сразу. А когда доходит, стыдно становится в два раза сильнее. Ирэн – не сумасшедшая сталкерша (а тебе ведь, Саня, так бы этого хотелось, да?), она просто внимательно смотрела на табличку с датой смерти.
Когда мы выходим с территории кладбища, я все-таки решаюсь спросить:
— Эта девушка… Вера Соколова… Вы были близки?
Ирэн медлит с ответом. Я вижу, как она борется с чем-то внутри. Начинаю жалеть, что спросил. Возможно, это что-то личное, что-то такое, во что вторгаться я не имею права. Но Ирэн собирается с духом и отвечает, заставив меня замереть на месте:
— Я виновата в ее смерти, Алекс. В твоем понимании, это считается близостью?
25
Он говорит всего пять слов, и я забиваюсь в угол. Не физически. Мое тело по-прежнему находится в вертикальном положении, зрение улавливает малейшие изменения на папином лице, дыхание ровное и глубокое. В нашей гостиной пахнет яблочным пирогом. Окно приоткрыто, и легкий ветерок играет с занавеской. Я могу сосредоточиться на всех ощущениях сразу или выделить какое-то одно и сконцентрироваться на нем. Но меня здесь нет. Я – в углу.
— Эта вина лежит на тебе.
Его слова – это кристально чистая правда. И я в очередной раз налетаю на нее с разбега. Боль. Привыкнуть к этому невозможно. Как бы быстро я не бежала, чувство вины следует за мной по пятам, пока я не окажусь в углу, и бежать мне будет некуда.
Распахиваю глаза и сажусь на кровати.
— Это не то… — бормочу я, сжимая кулаки и впиваясь ногтями в ладони. — Не то… Не тот сон. Не тот. Не самый страшный. Тише. Вернись.
Вспыхивают воспоминания. Концерт. Группа. Мое пение. Вымоталась и уснула?
Дверь распахивается, и влетает Тропинина с перекошенным лицом. Быстро протираю руками увлажнившиеся глаза.
— Дичь полная! — взрывается она. — Достало. Этот додик непрошибаем! Я умываю руки.
Тропинина плюхается на кровать рядом со мной и утыкается глазами в потолок. Миллион ее юбок занимают все пространство. Ткань прикасается к моим коленям. Лицо Тропининой искажено злобой.
— Не понимаю, что делаю не так, — сквозь зубы цедит она. — Скопировала его бывшую – даже это не помогло. Ну, запарило уже!
— Проигрываешь, вот и бесишься, — провожу пальцем по ее щеке, и Тропинина дергает головой, морща нос.
— Знаешь, как бесит этот мышиный цвет волос? — она с раздражением вытаскивает из прически шпильки и швыряет на пол. — Хочу обратно блонд! Этот тормоз не стоит того!
Ухмыляясь, встаю с кровати и иду к зеркалу – подкрасить губы.
— Ты жаловаться пришла? Ко мне? — бросаю на Тропинину косой высокомерный взгляд.
Держу лицо, но внутри бурлит гнев. С какого момента меня стали так сильно бесить ее уничижительные словечки об Алексе?
Она усаживается поудобнее и кривит губы.
— Да это всё Сережа. Если бы он еще немного потерпел, Новиков бы не смог устоять. Нельзя вот было запихнуть свою ревность в одно место и подождать? Договаривались же – без сцен! Тем более, всем же ясно, что этот додик мне противен.
— Заткнись, а?
Само вырывается. Чертыхаясь, тянусь за ватным диском. Из-за нее заехала за контур губ.
— Что ты сказала?
На Тропинину не смотрю, но по тону ее голоса понимаю, что она в шоке.
— Алекс думает, вы друзья. Это немного… Гхм. Это уже слишком, — краем глаза замечаю, как ее брови вопросительно изгибаются, и поспешно продолжаю: — Просто мне его жаль, вот и всё.