— «Алекс думает»? — ехидничает Тропинина. — «Жаль его»? Подружка, у тебя всё нормально? Ледяная королева влюбилась в простачка?
Резко поворачиваюсь и пронзаю ее взглядом. По всему телу идет дрожь. Мне нравилось играть с ней, это отвлекало, но сейчас я испытываю к ней самую настоящую лютую ненависть.
— Глупости не говори, — вкладываю в свои слова столько холодного безразличия, сколько могу. — И хватит уже жаловаться. Не мне. Ясно?
В глазах Тропининой пляшут бесята. Она веселится. Она поняла.
— А знаешь, я ведь ему чуть не рассказала о нашем пари, — мерзко улыбаясь, говорит она, и мое сердце, будто по неведомому сигналу, вырастает в десятки раз и бьется во всем теле.
— Ты из ума выжила? — интересуюсь я, стараясь не показывать, как меня напугали ее слова.
Я вдруг понимаю: не хочу, чтобы Алекс узнал. Не хочу. Не могу думать об этом. Алекс… он… он необыкновенный, если честно. Не знаю, что это такое, но от его прикосновения, тогда, на репетиции, когда мы остались одни, вдруг ожила я прежняя. Настоящая. Та, которой я была до того кошмарного дня.
Это напугало. Это принесло мучительное удовольствие. Тропинина не знает, но я вышла из игры в тот же день.
— Рада, что этого не сделала, — поднимаясь на ноги, мурлычет она и расправляет складки на платье. — Ирэн-Ирэн, — протягивает Тронинина, глядя на меня так, будто знает обо мне всё, — а вот теперь становится интересно. Пусть победит сильнейшая.
Она идет к двери, но на пороге оглядывается.
— Я ведь почти сдалась. Но чувства всегда всё портят, милая Ирэн. И мы обе это понимаем.
***
Алекс разговаривает с папой, и его лицо при этом так печально, что внутри меня всё съеживается. Ну, зачем я здесь? Зачем?
Пользоваться его слабостью в такой тяжелый для него день – неправильно. Я знаю. Я ведь не хотела приходить. Но я здесь. Ждала его в машине у кладбища три чертовых часа, которые тянулись бесконечно долго. Каждый щелчок секундной стрелки на наручных часах твердил – «уходи».
Не ушла.
При виде меня лицо Алекса меняется. Он мне рад. Почему, черт возьми, он рад?!
Я говорю ему какие-то слова утешения. Год со смерти его папы. Я даже не представляю, каково ему сейчас. Но я здесь не ради него, нет. Я пришла ради себя.
Алекс спрашивает, откуда мне известно о годовщине его отца. Этот вопрос одновременно и очень глупый (ведь я вижу табличку на надгробном камне в данную секунду) и очень мудрый. Потому что на интуитивном уровне он знает, что я выслеживала его, как беззащитную дичь.
Конечно, мне известно об этой важной дате. Мы с Тропининой знаем почти всю биографию Алекса. Прежде чем расставлять сети, нужно знать повадки будущей жертвы.
В третьем классе он сломал руку, неудачно упав с каната в школе. В пятом – ему купили долгожданную собаку, которую он назвал Леди. В восьмом – его сильно избили на улице. В конце девятого он впервые влюбился и стал встречаться с девочкой. Спустя год ему разбили сердце. Почти сразу же, когда он учился в десятом классе – умер его отец. Упал на рельсы в метро. Весной у его матери появились отношения с богатым мужчиной. К лету они переехали. Отчим оплачивает обучение в интернате.
Это всё – бездушные факты. Сейчас я знаю об Алексе гораздо больше. Ему можно доверять. И это причина, по которой я здесь. Что бы я к нему не чувствовала, самое главное – это то, что только рядом с ним я могу выползти из угла. Пока между нами что-то есть, я хочу рассказать ему. Рассказать всё. Это эгоистично, но я вижу в этом надежду на исцеление. А я так сильно хочу исцелиться.
Алекс видел ее могилу, видел цветы у меня в руках. Он был там со мной, и я впервые смогла так быстро выплыть из черного омута удушающей вины.
Он спрашивает коряво, рвано, но всё же спрашивает, и я ощущаю почти что блаженство.
— Эта девушка… Вера Соколова… Вы были близки?
Но несмотря на то, что я ждала этого вопроса, сходу ответить не получается. Он меня возненавидит. Он будет меня презирать. После моего откровения он никогда не сможет… полюбить меня.
Пусть.
Алекс – не священник. Он не отпустит мои грехи. Но есть малюсенькая вероятность того, что он их примет. Потому что я чувствую нутром – он особенный.
Слова слетают с языка, и обратно их не вернуть:
— Я виновата в ее смерти, Алекс. В твоем понимании, это считается близостью?
Он резко тормозит и смотрит на меня именно таким взглядом, которого я так боялась. И я тут же понимаю – не примет.