После поезда и нескольких часов в тряской бричке, нас высадили у церкви большого села. Адресат показали сатанеющие от любопытства местные пацанята, нас встретил рекомендованный и предупреждённый Тимофей. Один лейтенант в отряде оказался заядлым охотником, всё сумел организовать в кратчайшие сроки и дал нам Тимофея проводником с самыми положительными рекомендациями. Колоритнейший дядечка этот лесовик, скажу вам. Одного роста с нами, но в плечах минимум в два раза шире, что жутковато представить, сколько силы в него природа отсыпала. На ковшики похожие ладони, чуть прищуренные абсолютно ровного тона, с как нарисованной голубой радужкой глаза на загорелом не по-морскому обветренном лице, при всём этом с удивительно плавными движениями. Со всем вежеством поклонился и руку протянутую пожал бережно, чтобы не сломать ненароком. После жаркой с травяными отдушками баньки, в которой он нас душевно прожарил, и мы до обессиливания нахлестали друг дружку свежими дубовыми вениками, прерываясь посидеть в тенёчке с кружками прохладного кваса с хреном и ещё какими-то травками, чтобы снова нырнуть в парной жар. Потом мы сидели под навесом за столом, где компанию нам составил только старший сын-подросток, а хозяйка с вертлявой пацанкой, оказавшейся второй дочкой, только подавали, за стол не садясь. Благостно умиротворённый организм уже явно нацелился на стыковку уха с подушкой, а вдруг посерьёзневший Тимофей спросил:
— Не пойму я никак, барин, для чего птицу искать будем?! Меня Терентий Павлыч попросил помочь, только мне сначала понять нужно.
— Понимаешь, Тимофей, нужна птица из соколиных, чтобы на корабле со мной плавала. Сначала думал про сокола вроде сапсана или ещё хвалили балобана, только наверно лучше скопу, ведь вода, да и охотиться сама сможет при желании, и воды бояться не должна.
— Прости, барин, это новая мода такая господская или забава какая?!
— Нет, Тимофей. Это не забава, это я хочу её научить помогать мне сверху чужие корабли видеть, сверху ведь гораздо дальше видно. Потому и нужны птицы родственные орлам и соколам, у них глаза в даль хорошо видят и дальномер есть, а чайки не подходят, в даль не видят. Это ещё никто не делал, но, мне кажется, что получится.
— Это сам делать будешь?! Учёным умникам вашим на потеху и кураж птицу не отдашь?
— Ну да. Сам и буду, ведь никто и не знает как. И не отдам никому.
— А ежели не выйдет ничего путного, что с птицей станет?
— А если не выйдет, может такое быть, согласен, будет у нас жить, дом у нас в Гатчине, будем ему рыбку покупать или сами ловить в прудах, не обидим.
— Тогда ладно. А если что не так, уж лучше мне привези, может сумею к лесу приучить и отпустить потом. Дикие звери, они в природе должны жить, плохо им с людьми, мучаются.
— Договорились, ты прав и если что, буду помнить твои слова.
— Не серчай, барин. Очень у меня за лес душа болит. Должно Господь мне его под охранение дал ношей тяжкой…
Мы с расспросами не полезли, главное было сказано, а любопытство не только кошку сгубило. Вот вам и простой мужик, подумалось, что ведь из него в другой жизни хороший говорун выйти может. Потом уже в пути снова зашёл разговор, на что услышали, что оказывается, при входе вертевшаяся старенькая лаечка, что подошла и деловито обнюхала, была первым и серьёзным тестом, что она в людях зло и подлость чует. А чтоб как к нам ещё и лоб под ласку подставила, такое редкость редкая. Так, получили мы первую индульгенцию:
— Тимофей! А если бы твоя Найда меня не признала, неужто от денег обещанных отказался?
— Да что ж ты, барин, такое глупое спрашиваешь? Неужто деньги – самое разглавное в жизни?! Нужны, кто же спорит, дочкам приданое собирать надо, на ярмарку съездить потешиться, посмотреть, себя показать. Только деньги деньгам рознь, нельзя душу за деньги закладывать, людское надо в себе блюсти, иначе лес не простит и Господь осерчает. И не всё деньгами меряется, неужто не знаешь?