— Знаю, как не знать. А что бы делать стал?
— Да это не вопрос. Свёл бы тебя с Никиткой Поляковым, он через три дома живёт, тот за копейку мать родную удавит, не то, что птичку сходить найти. Вот разве ещё до душегубства не сподобился, а так, продал душу уже, пропащий совсем, гребёт под себя и гребёт, уже почти всё общество закабалил, а всё ему мало. Вот он бы вас и пряниками медовыми встретил, и куда надо на бричке отвёз, часто городские к нему обращаются…
— А почему Терентий Павлович с тобой, а не с ним, если Никита такой разлюбезный?
— Потому, барин, что Терентий Палыч охотник справный и человек настоящий, лес его любит, и он лес чувствует, хоть и городской. А тебя, видать, сильно уважает, если ко мне направил. Он барин правильный…
Вот чего только не узнаешь под мерный плеск вёсел по речке-невеличке, куда свернули пару часов назад. И что оказывается обещанные пять рублей за помощь не так важны, как благорасположение старой лайки, а ведь в крестьянском хозяйстве это деньги огромные, если стельная молодая корова не больше трёх рублей стоит…
Вот теперь отдышавшись, пока Тимофей бивуак наш обихаживал, мы пристраивались к прихваченному морскому биноклю, пытаясь над живущими своей жизнью камышами, высмотреть силуэт рыбоеда, как местные скопу называют. Скоро стало ясно, что это занятие или очень сложное, или катастрофически бесперспективное. Это не на море ровную линию горизонта осматривать, там надо на огромной однородной поверхности разглядеть точечный объект, а здесь с таким малым полем зрения увидеть пролетевшую вдали птицу на фоне мельтешения камышей и кустов невозможно. О чём со вздохом поделились с нашим сопровождающим.
— Да не переживай, барин! Сейчас с дорожки чаю попьём, а сами будем на небо поглядывать. Не волнуйся, у меня глаз дальний, увидим. Тут рыбы много, две, а может и три семьи тут кормиться должны, ещё до вечера увидим, ежли свезёт, и к гнезду нас выведут. Не суди, но я ведь специально за рыбоедом никогда не смотрел, так, мимоходом примечал из любопытства…
Уже зашипел, собираясь кипеть котелок над костерком в ямке, наши котомки у кучи свежего лапника, где к двум берёзкам привязанный тент из плотной холстины обозначил спальное место, и всё это стремительно, но без суеты и лишних движений. Чай на травах и брусничных листьях, что здесь оказывается редкость громадная, со смятыми в пути до вида полной непрезентабельности пирогами с солоноватым творогом и мёдовым ароматом, вкус непередаваемый. Скопу увидели не мы, а словно изредка поглядывающий Тимофей. Буквально в кабельтове над камышами деловито тащила извивающуюся полукилограммовую тонкую щучку чёрно-белая птица. С подсвеченного уже низким солнцем силуэта мы не сводили глаз, и удалось хорошо высмотреть цель её полёта, даже гнездо на сломанной старой осине в бинокль разглядели. На мой порыв пойти уже сейчас, мне резонно предложено было посмотреть ещё, вдруг и другое гнездо углядим, а первое никуда не убежит. Уже перед самым закатом нам повезло увидеть второго рыбоеда, который показал нам и второе гнездо на островке, куда без лодки добраться шансов не было. И, тем не менее, под комариный звон мы устраивались спать удовлетворённые и обрадованные своей удачей, ведь могло случиться, что наблюдать пришлось бы несколько дней, а может ещё и место менять, о чём меня лесовик заранее предупреждал.
Разбудил нас запах запекаемой зайчатины, Тимофей с утра успел добыть, а теперь колдовал у костерка. Несмотря, на зудящее искусанное лицо и руки, утренние процедуры в ледяном прозрачном роднике у подножия нашего бугра, и предвкушение сытного завтрака в уже наливающемся жаром солнечном утре, радовали и бодрили. А когда, после быстрых сборов мы подошли к известной нам осине, мы Тимофея сумели сильно удивить, когда ему было велено ближе не идти, и последние метров сто мы пошли сами. На подходе к гнезду, где уже почувствовала троих птенцов и одного из родителей, последний как раз заволновался, но контакт возник, и удалось его успокоить немного. Сильно давить нельзя, ведь недолго оглушить и последствия могут быть неприятными, поэтому, только предпосылая волны дружелюбия, и чуть отводя от себя внимание, неспешно приближаемся. Уже у самого гнезда, чуть всё не испортила, почему-то, кажется, что это была мамаша, только настоящая женщина могла затеять такой скандал. Сначала сверху рядом с нами, едва не на голову шлёпнулся окунь граммов на триста, а следом с неба с визгливым клёкотом явилась пернатая гостья, что сбило наш контакт, и заволновался взрослый в гнезде. Хоть плюйте в меня, но напоминало это поднятый визг, когда вернувшаяся из магазина супруга застукала мужа с приятелями и с уже налитыми стаканами. Пикирующая разъярённая фурия, имеющая по четыре длинных жутковато изогнутых острых когтя модели "прощайте глазки" каждый, это переживания не для воспоминаний в старости у камина. Ничего умнее, как пульнуть в неё на третьем заходе волной ужаса, в голову не пришло. "Жуть", — выдохнул рядом Николай, словно споткнувшаяся в воздухе скандалистка метнулась в сторону, и обиженно поклекотывая села на ветку в полусотне метров. А мне пришлось срочно успокаивать взбаламученных обитателей гнезда, хорошо, что волна страха их не задела. Взгромоздясь на толстую неустойчивую ветку, а из детства помню, какие ненадёжно ломкие сучья у осин, моя голова поднялась над кучей сваленных веточек и сучьев, у местных дизайнеров именуемую гнездом, едва на аршин.