Николай пресёк эту идиллию:
— Приглашаю на борт!
— Да! Конечно! Пойдёмте… — смутился, замявшись Артеньев. "А ведь твой старпом по уши втрескался в нашу жену! Что скажешь, Коля?" – "Кажется правда влюбился…"
Машенька нежно прильнула к нам, просверлила ладошкой себе место под локтем, и мы двинулись к трапу. Не было никаких команд, но все вытянулись с куда бóльшим рвением, чем перед адмиралом. Уставшее за день чуть приглушённое солнце пыталось заглянуть в её глаза под полями шляпки, горячий юный румянец раскрасил щёчки, каблучки застукали по палубному настилу, мы оглянулись, сзади свитой шествовали Клёпа и Дуся, картинка. Машенька остановилась, обвела всех взглядом и зажурчавшим, уже почти забытым и таким родным голосом с лёгким поклоном:
— Здравствуйте, господа! — офицеры нестройно поздоровались в ответ, матросы вдруг обнаружили кучу недоделанной работы, как и офицеры, палуба вмиг опустела, Сергей Николаевич тоже ретировался, а мы повели нашу драгоценность в корму, там, рядом с салоном кают-компании, наша капитанская каюта. Машенька переступила высокий комингс, Николай подхватил её на руки, наконец, оставшись одни, супруги молча обнимались, целовались, замирали, вглядываясь в родные черты, не верили, что, наконец, встретились, и снова сливались губы, казалось время встало и забыло, что ему свойственно спешить неустанно и безостановочно. На крейсере наступила полная тишина, только дежурный котёл постукивал, вращая динамо, что даже Дуся легла на пол со слышимым стуком, а склянки неожиданно резко резанули слух. К этому времени оба уже просто держались за руки и не могли наглядеться друг на друга. Сколько бы они так просидели, неизвестно, но раздался тихий стук и Артеньев из-за двери сообщил:
— Николай Оттович! Мария Михайловна! Вас коляска уже заждалась! До утра на корабле ничего не случится!
— Николенька! Милый! А, правда, ты сможешь со мной поехать?!
— Машенька! Господи! Оторваться от тебя не могу! Тебя Сергей Николаевич сейчас до коляски проводит, а я отдам распоряжения и подойду! Прости! Я быстро!
— Нет! Нет! Я понимаю! Я не буду мешать… — встала, словно взлетела птичка волшебная, у Николая голова плывёт, едва соображает, надо брать управление на себя:
— Всё, пошли, только адрес скажи, вдруг понадобится меня отыскать!
— Хорошо! Я Сергею Николаевичу напишу! — Взяла себя в руки и первая вышла из каюты.
Всё на борту было нормально, крейсер словно вымер, Феофан появившись словно из стены одной рукой тискал Дусю, другой гладил макушку Клёпе, отвлекал, чтобы мы могли спокойно уйти…
Коляска стучала ободами по дороге, начатые фразы застревали в горле на первом слове, опускались сумерки, рук было не отпустить. Деревянный домик встретил домашними уютными запахами, в комнату на втором этаже поднялись как роботы, едва закрылась дверь оба бросились друг к другу, и осталось только прерывистое дыхание, мешающая одежда, единение и СТРАСТЬ, в которой растворялись шёпот, стоны, хрипы… Только когда уже давно стемнело счастливцы смогли отдышаться.
Наконец, стало возможным разговаривать, больше рассказывала Машенька, а сначала отвечала на главный вопрос, как она здесь оказалась?
— Николенька! Когда ты уехал, я думала, что умру, так плохо стало, только за детей держалась, чтобы с ума не сойти, — начала она, и дальше рассказывала, то пряча смущенно лицо, то вскакивая и доставая письма, а Николай при свете керосиновой лампы, пробегал глазами строки, чтобы потом перечитать неспешно и вдумчиво. Едва отдышались, Машенька разоблачилась, с какой-то бесшабашной полуулыбкой посмотрела на платье в своих руках, шепнула "Совсем испортилось платье" и повесила его на высокую спинку стула. Потом так трогательно и бесстыже обнажённая при свете зажжённой лампы собирала одежду Николая и свою, начав свой рассказ. Николаю стоило прилагать огромные усилия, чтобы вслушиваться в её тихий голос, потому что отвести взгляд от покачивающихся тяжелых груш высокой груди с нахально торчащими немного в стороны и вверх вишнями сосков, от гибких изгибов прекрасной спины, от перекатывающихся полушарий попки, от чёрного безумства треугольника внизу такого трогательного круглящегося девичьего животика.
И вся она такая неземная, белая, словно нарисованная выплеснутым на картину молоком, только живые искрящиеся тёмные провалы глаз и чёрные волосы спорят, доказывая, что она живая, а не лихорадочное видение.
Машенькин голос журчит негромким ручейком, завораживает, щемит, отзываясь в сердце: А перед днём ангела твоей любимой тёщи в спальню пришли дети… Они стали такие взрослые, даже страшно немного… И Тоша с Машей мне категорично заявили, что они уже всё сделали… Представляешь, они тайком договорились с бабушками и Наташей, Антоний снова по службе уехал в Варшаву, вот и решили все вместе, что Юля, Маша и Тоша поживут с ними в городе.