Рассказывая о Горьком, Новиков-Прибой открывал некоторые тайны жизни великого пролетарского писателя:
«Горький получал немало за издания книг, и всё-таки у него частенько не хватало денег. Рассылал их нуждающимся писателям, раздавал тем, кто обращался к нему за помощью. А всё хозяйство в доме вёл повар-итальянец. Преизрядный прохвост, он самым бесцеремонным образом обирал Горького. И самому Алексею Максимовичу не раз приходилось занимать деньги у повара. Конечно, Горький не мог не догадываться, откуда у того деньги».
Воспоминания о Горьком, очевидно, самому Новикову-Прибою доставляли немалое наслаждение. Не спеша, раздумчиво он извлекал из памяти характерные чёрточки, живо лепя лицо, фигуру великого писателя. Он рассказывал, как Мария Фёдоровна Андреева покинула Горького, как Горький переживал это, как старался разговорами с друзьями скрасить пустоту, образовавшуюся с её неожиданным уходом.
Рассказы Алексея Силыча, как пишет его друг писатель Степанов, всегда были необыкновенно интересны, полны любопытных деталей:
«Горький был человеком исключительной образованности, невероятной начитанности и, что особенно важно, обладал гениальной памятью на лица, людей, даты, фамилии. Главное, он никогда не забывал того, что однажды прочитал или услышал. И, может быть, поэтому стоило только „завести“ его, то есть сказать, например: „А вот в Нижнем Новгороде был цирк братьев Никитиных“, — как он тотчас же вспомнит всех известных артистов цирковой труппы, шутки, какие выкидывал в ту пору знаменитый Дуров, какие происшествия волновали город, какие сплетни ходили по купеческим и мещанским домам. Неистощим был на воспоминания. Слушаешь его, и люди, нравы старины проходят перед тобой, как на экране хорошего кино почти в объёмных образах.
Неподражаемый рассказчик, он был подлинным учителем писателей.
Меня он „натаскивал на литературу“, как опытный охотник охотничьего щенка на дичь. Многим, бесконечно многим обязан я ему. Да разве только я один?! Почти все писатели последнего полустолетия, начиная от Леонида Андреева и кончая Константином Фединым, прошли через его руки, благодаря ему стали на ноги».
Степанов рассказывает, что, вспоминая о Горьком, Алексей Силыч по-горьковски ставил локти на стол и иногда чуть подкрашивал речь своеобразным волжским оканьем: «…и тогда на лице его, широком и скуластом, на одно-другое мгновение появлялось что-то схожее с чертами самого Горького, и даже голос его звучал интонациями, свойственными низкому чистому басу Алексея Максимовича, и тогда невольно представлялось, будто Новиков-Прибой непостижимым, почти чудеснейшим образом перевоплощается в Горького».
Конечно, Алексей Силыч тяжело переживал, что отношение к нему человека, которого он искренне любил и всегда считал своим учителем, круто изменилось в то время, когда Новиков-Прибой уже стал известным и успешно издаваемым писателем.
В «Страничке из прошлого» Новиков-Прибой писал: «В России редко найдёшь такого писателя, который с первых своих литературных шагов обошёлся бы без Горького. Все начинающие, как птицы на маячный огонь, тянулись к нему, зная заранее, что у него они найдут и справедливую оценку своих творений, и его поддержку по устройству рукописи в журнале, если, конечно, она достойна этого. Нужно было удивляться, как он успевал прочитывать горы рукописей и отвечать авторам, подробно разбирая их произведения».
Помня, как радушно принял его Горький на Капри, как много отеческой заботы дарил каждому начинающему литератору, Новиков-Прибой тоже всегда с исключительной теплотой и вниманием относился к молодым писателям. И, пожалуй, число тех, кому в разные годы своей жизни помог Алексей Силыч, не уступает количеству питомцев великого пролетарского писателя.
Ставший позже известным советским прозаиком, лауреатом Государственной премии СССР, Афанасий Лазаревич Коптелов вспоминает, как в 1926 году он приехал в Москву из Сибири с объёмистой рукописью своего первого романа. Не было у него в столице ни друзей, ни знакомых. Зато было рекомендательное письмо для Новикова-Прибоя, которого ему предстояло разыскать. Письмо передал Иван Григорьевич Зобачёв, редактор бийской газеты «Звезда Алтая». В своё время он работал вместе с Алексеем Силычем в редакции журнала «Сибирский рассвет» в Барнауле.
Новиков-Прибой встретил начинающего автора приветливо. За полночь затянулась беседа об Алтае, о сибиряках. Много было воспоминаний о Гражданской войне. Много рассуждали о творчестве. Алексей Силыч не упустил момента покритиковать Бориса Пильняка, о котором тогда много говорили и которого он очень не любил. Коптелов так передаёт слова Новикова-Прибоя: «Ну, этот опять наворотит, засыплет страницы журнала пустословием. Помните, как он писал о море? Будто из подвала кричал: „Море, море, море“. И полагал, что таким пустым криком он изображает морские просторы. А я за этими словами ничего не вижу — ни воды, ни воздуха. Не знаю — спокойное море или бурное. Нет ни изображения, ни чувств. В книге о тайге — помните? — у него написано: „Леса, леса, леса“. Будто он заблудился и орёт: „Спасите!“ А спасают — не хочет выходить из леса, кривляется. Говорят, собирается в Японию. Можно ждать — напишет: „Вот идёт японец, за японцем ещё японец, ещё японец“. Человеческой души в его сочинениях нет. И настоящей живописи нет. Словами-пустышками пытается заменить картину, но ничего не выходит. И не выйдет».