Ориан широко раскрыл глаза. Увидеть отца… Эта мысль грела сильнее любого камина.
— Но сначала — экзамен, — мягко напомнил Кадвал. — Он уже близко. Я знаю, вы тренируетесь и после занятий. Попробуй поговорить с Грумом. Он только что ощутил Свет, первые эмоции и переживания ещё свежи. Возможно, ему удастся передать вам это ощущение, подсказать, в какую сторону двигаться. Иногда один прорыв открывает дорогу для многих.
— Да, спасибо, брат Кадвал, — Ориан встал, чувствуя себя уже не потерянным, а настроенным на борьбу. — Вы меня успокоили. С Грумом обязательно поговорим. Ещё раз спасибо.
Прежде чем искать Грума, нужно было зайти к Каину. Ориан подошёл к двери их комнаты и, постучав для приличия, зашёл.
Внутри царила тишина, нарушаемая лишь тихим постукиванием дерева по дереву. За маленьким столиком у окна сидели Каин и Лин. Между ними лежала шахматная доска с фигурами из тёмного и светлого дуба. Их лица были масками абсолютной концентрации. Лин сидел неподвижно, как медитирующий монах, лишь его глаза быстро скользили по полю. Каин, опершись подбородком на сцепленные пальцы, изучал позицию с холодной, расчётливой интенсивностью фехтовальщика, ищущего брешь в защите. Не было понятно, кто из них ведёт.
— Каин, тебе пришло письмо, — сказал Ориан, прерывая тишину.
Лицо Каина даже не дрогнуло. Он не отрывал взгляда от доски.
— Если это от отца, можешь выкинуть его сразу в печь, — его голос был ровным, но в нём вибрировала стальная струна глухого презрения.
Ориан перевернул конверт, ещё раз взглянув на оттиск сургучной печати.
— Не знаю, от кого, но здесь… птица. Красная птица.
Это сработало. Каин медленно поднял глаза. На долю секунды в них мелькнуло нечто, кроме привычной холодной оценки — лёгкое удивление. Он протянул руку.
— Дай сюда.
Вскрыв письмо он стал читать, пробегая строка за строкой. И тогда, на его обычно непроницаемом лице, произошло едва уловимое изменение. Уголки губ не дрогнули в улыбке, но жёсткие линии вокруг рта смягчились. Взгляд, скользящий по строчкам, потерял свою ледяную остроту, став… теплее. Это был не радикальный переворот, а скорее тонкая трещина в броне, через которую на миг выглянул совсем другой человек.
Лин, наблюдавший за этим, тихо спросил:
— Это не отец?
— Нет, — ответил Каин, не отрываясь от письма. Голос его звучал чуть тише, почти задумчиво. — Эмблема отца — золотой лев. Феникс… это печать моей сестры. Она младше меня на год. И пожалуй… она единственная в нашем доме, у кого по-настоящему доброе сердце. И голова на месте.
Он закончил читать, аккуратно сложил лист, спрятал его внутрь камзола, близко к груди, и лишь потом повернулся к Ориану. Его взгляд был прямым, без обычной снисходительности или насмешки.
— Спасибо, — сказал он просто. И в этом коротком слове была искренняя благодарность.
Лин перевёл взгляд на Ориана.
— А тебе пришло письмо?
— Нет, — Ориан постарался сказать это как можно спокойнее, вспоминая слова Кадвала. — В моих землях уже, наверное, лежит снег. Дороги заметает. Думаю, с следующим гонцом получу весточку.
Он сделал паузу, глядя на обоих.
— Я только что был у брата Кадвала. Он посоветовал нам пообщаться с Грумом о призыве Света. Сказал, что Грум, пока ощущения свежи, может помочь нам уловить то самое чувство. Это могло бы увеличить наши шансы успеть к экзамену.
Он кивнул в сторону доски.
— Как доиграете — пойдёмте, потренируемся вместе. Эльрик и Торбен, думаю, тоже присоединятся.
Каин обменялся быстрым взглядом с Лином. Монах едва заметно кивнул, словно ставя точку в их безмолвном диалоге за шахматной доской.
— Даю мат в три хода, — спокойно констатировал Лин.
Каин хмыкнул, но без раздражения, скорее с уважением. Он отодвинул от себя короля.
— Признаю поражение. Идёмте. Этот разговор с Грумом… имеет смысл.
Комната Грума оказалась пуста — аккуратная, почти стерильная, с гигантской, явно нестандартной койкой. Не найдя его там, друзья вышли во внутренний двор цитадели. Сумеречный свет короткого зимнего дня окрашивал каменные стены в холодные серо-синие тона. У колодца они заметили Торбена и Эльрика, оживлённо о чём-то беседующих.