Тетушка Вела тяжело вздохнула.
— Вопросы, на которые у меня нет ответа, ребенок. Говорят, что воля богов непостижима. Одни верят, что это нужно, чтобы мы не забывали о доблести и вере. Другие — что миры должны оставаться связанными, как сообщающиеся сосуды. А третьи шепчут, что боги… просто наблюдают за интересным спектаклем. Я же думаю, что мир устроен сложно, и просто так ничего не бывает.
— А что было… до Первого Открытия? — уже почти отчаявшись получить ясность, спросил Ориан.
На это тетушка Вела рассмеялась, но смех ее был сухим и усталым.
— О, дитятко. Это тайна, покрытая мраком. Летописи тех времен не сохранились. Или их кто-то уничтожил. Может, сами боги. А может, те, кто не хочет, чтобы мы знали правду о нашем мире. Этого я уж точно не знаю.
Она снова взялась за нож, давая понять, что аудиенция окончена.
— Запоминай свои вопросы, Ориан. Возможно, однажды ты найдешь на них ответы. Там, — она кивнула в сторону большой дороги, ведущей из деревни, — в больших городах, в древних библиотеках и в сердцах настоящих мудрецов.
Ориан поблагодарил и ушел. Его ум был переполнен. 13 лет. Нежить. Теперь у его мечты стать паладином появился четкий, пугающий срок. Он должен успеть. Он должен стать достаточно сильным, чтобы встретить ту тьму, что забрала его родителей. И самые важные вопросы, как и самые страшные опасности, все еще ждали его впереди.
Слух пронесся по деревне быстрее весеннего ручья: «Паладин! Снова паладин!» На этот раз это был не целый отряд, а одинокий всадник. Его звали брат Кадвал, и он был не столько воином, сколько проповедником и целителем, путешествующим по глухим деревням.
Вечером у костра, том самом, собралась почти вся деревня. Брат Кадвал был не похож на сурового сэра Каэлена. Он был средних лет, с добрыми глазами и сединой на висках. Его доспехи были скромными, но нагрудник украшал тот же символ — восходящее солнце.
Ориан сидел в первом ряду, впитывая каждое слово. Рядом пристролась Марьюшка, смотрящая на паладина с благоговением.
— Вам рассказывали сказки о трех силах, о тьме, что ждет у порога, — начал Кадвал, и его голос, глубокий и спокойный, завораживал. — Но сегодня я расскажу вам о Свете. Не как об отсутствии тьмы, а как о силе, что живет здесь. — Он приложил руку к груди.
— Мы служим не одному богу, а Триаде Света, — объяснял паладин. — Тиран дает нам закон и справедливость. Его девиз: «Пусть свершится правосудие, даже если обрушатся небеса». Лирия учит нас милосердию и состраданию. Она напоминает, что даже к падшему врагу можно проявить жалость. А Бахамут, Платиновый Дракон, олицетворяет честь, доблесть и непреклонную волю. Мы — его когти и щит в этом мире.
Он обвел взглядом собравшихся.
— Смысл жизни паладина не в том, чтобы убивать монстров. А в том, чтобы защищать. Защищать жизнь, надежду, возможность для ребенка смеяться, а для старика — спокойно встречать закат. Наша война — это не жажда битвы, а необходимость. Мы — стена, о которую разбиваются волны тьмы. И наша вера — это раствор, что скрепляет камни этой стены.
— А вы… вы творите чудеса? — робко спросила Марьюшка.
Брат Кадвал улыбнулся.
— Мы не маги, дитя. Мы — проводники. Сила исходит не от нас, а через нас. И да, мы являем ее.
Он подозвал к себе хромого щенка, который вечно сидел у кузницы. Паладин возложил руки на его спину и начал тихую молитву. Его ладони озарились мягким, золотистым сиянием. Когда он убрал руки, щенок встал, неуверенно потянулся и сделал несколько шагов без хромоты. Толпа ахнула.
— Это Благословение Исцеления, — просто сказал Кадвал. — Дар Лирии.
Потом он подошел к ржавому, сломанному плугу, лежавшему у забора. Он коснулся его, и снова зазвучала молитва. Металл засветился изнутри, ржавчина осыпалась, а погнутая часть выпрямилась с тихим звоном.
— Благословение Оружия. Сила Бахамута, что укрепляет сталь и волю.
А затем он посмотрел на Ориана. Его взгляд был пронзительным, но не осуждающим.
— Но величайшее чудо — не в том, чтобы заставить хромого ходить или согнуть металл. Величайшее чудо — это Изгнание Нечисти. Сила, перед которой трепещут призраки, демоны и ходячие мертвецы. Сила, что заставляет саму тьму отступить перед нерушимой верой. Это дар Тирана — очищающий огонь правосудия.
Ориан сидел, не дыша. Он смотрел на свои руки. Они могли колоть лед, ломать камни, держать топор. Но могли ли они когда-нибудь излучать такой теплый, живой свет? Могли ли исцелять, а не нести холод и разрушение, как сила его отца?