Старик Фаррик крякнул и, обернувшись к новобранцам, начал говорить просто, без заумных терминов:
— Серебро. Основа всего. Душа нежити его боится, как огня. Магия за него цепляется, как смола за сосну. Но серебро мягкое. Поэтому мы его мешаем — со сталью, с мифрилом, с обсидиановой крошкой для твёрдости. Плавка, ковка, закалка — каждый шаг с расчётом. Потом — руны. — Он ткнул толстым пальцем в сторону кабинета мага. — Это азбука для заклинания. Вырезать их надо так, чтобы они стали частью металла, а не царапиной.
Один сбой в линии — и меч при первом же ударе о тьму лопнет, как стекло. Маг потом вдохнёт в эти каналы силу. Первый уровень — будто налить в кубок воды. Второй — как влить расплавленный свинец. Третий… — он покачал головой, — …это как заставить реку течь вспять. Риск, труд, годы опыта.
Экскурсия продолжилась. Их провели через все круги этого металлического ада. Они видели, как в гигантских тиглях, охраняемых зачарованными барьерами, плавили слитки серебра, добытого, по словам Фаррика, «в горах, где спят каменные драконы». В отдельном, прохладном подвале им показали склад готовых, но ещё не зачарованных клинков — сотни их лежали на стеллажах, и от этой холодной, безжизненной красоты захватывало дух.
Возвращались в цитадель они молчаливые, но с горящими глазами. В их головах теперь гудело не от усталости, а от переполнявших впечатлений: от ритма молотов, от сияния рун, от мудрости слепого на один глаз великана.
В тренировочном зале Борвен дал команду, которую они ждали больше всего:
— Всем взять своё оружие! Не учебные болванки, а то, с чем придётся жить и умирать!
Зал наполнился звоном и скрежетом, но теперь это был иной, родной звук. Ориан снял с крюка свой двойной топор — лёгкий тренировочный. Рядом Каин с ловкостью жонглёра проверял баланс двух изящных, чуть изогнутых клинков. Лин вращал свой шест.
Борвен заставил их не драться, а чувствовать оружие. Отрабатывать не удары, а переходы, хваты, перенос веса.
— Ориан! — гремел его голос. — Топор — не молот! Режь! Веди лезвие, чувствуй его край! Представь, что режешь не дрова, а щупальце тьмы — оно должно соскользнуть, а не застрять!
— Каин! Два меча — это не две руки! Это один смертоносный цветок! Один прикрывает, другой атакует! Ты сейчас ими мельницу строил — любой гоблин между ними проскочит!
— Лин! Хорошо, но слишком красиво! В бою некогда для пируэтов! Экономия движения! Удар-отскок-удар!
— Грум! Каждый взмах — прицельный и окончательный! Если промахнулся — ты открыт! Контролируй инерцию!
И каждый удар, каждый парированный выпад, каждое замечание Борвена прибавляли им не просто навыка, а капли той самой, ещё не познанной уверенности. Они устали, но усталость эта была сладкой и честной. Они стояли в кругу, опираясь на свои мечи и топоры, тяжело дыша, и понимали как их мышцы наливаются силой и знаниями которые привносит им их учитель.
Глава 27
Вечер после насыщенного дня наступил рано. Зимние сумерки, густые и синие, плотно окутали цитадель, а вскоре и вовсе сменились глубокой, звёздным вечером. В казармах царила усталая, но бодрая тишина — отзвук тяжёлых тренировок с оружием ещё витал в мышцах, придавая движениям новую боль и силу. Но для их шестёрки день ещё не был закончен.
Собравшись в их привычном, укромном уголке — пустой комнате, где лишь лунный свет из высокого окна выхватывал из мрака бледные квадраты столов, — они молча уселись в круг. Никто не произносил слов о цели. Все и так понимали. Экзамен неумолимо приближался, а Грум уже дважды показал, что невозможное — возможно. Его тихий прорыв висел в воздухе самым мощным стимулом.
Перед тем как погрузиться в медитацию, Ориан почувствовал, как в груди клубком сжимается невысказанное. Он видел, как Каин, всегда собранный и холодный, в последние дни бывал особенно задумчив и раздражён после занятий у Кадвала. Ориан знал причину. Не потому что видел — он никогда не видел, чтобы Каин пытался колдовать. Но он слышал. Слышал слова верховного мага под пологом тишины: «Каин пытается воззвать к огню…» Риск был чудовищным, но молчание стало невыносимым. Если он не сможет помочь другу, то кто сможет?
Когда остальные уже начали усаживаться поудобнее, Ориан наклонился к Каину и произнёс так тихо, что это было скорее движением губ, чем звуком:
— Каин… Я видел.
Тот медленно повернул к нему голову. В полумраке его лицо было смутным пятном, но Ориан почувствовал, как напряглись его плечи.