— Что ты видел? — голос Каина был ровным, но в нём таилась настороженность.
— Как ты пытаешься… — Ориан сделал паузу, подбирая слова, которые не выдадут его источник. — …использовать магию. Огонь.
В темноте воцарилось молчание, настолько густое, что его можно было резать. Каин не дышал. Потом он тихо, с придыханием, выдохнул:
— Как… Откуда ты… — Он всегда был уверен, что его тайные, провальные эксперименты — его личный позор, его личная битва. Осознание, что кто-то знает, было как удар кинжалом в спину.
— Неважно, — быстро, но твёрдо сказал Ориан. — Важно другое. Магов не берут в паладины. Потому что их сердца, их души уже заполнены своей магией. Огнём, льдом, камнем, чем угодно. И Свет… Свет Триады — он чужой для этой стихии. Он не может пробиться через неё. Ему нужно чистое, пустое место. Готовое принять его, а не бороться с ним.
Он говорил это Каину, но в глубине души эти слова были обращены к самому себе. К его собственному, ледяному наследству, о котором никто не знал. К этой странной, неконтролируемой вспышке с левитирующей снежинкой. «Магия льда внутри… она тоже мешает? Она — та самая заполненность?» Он не знал ответа. Но, произнося это вслух для другого, он как будто пытался убедить и свою собственную, сомневающуюся душу.
Каин не отстранился от его прикосновения. Он сидел неподвижно, переваривая слова. Гордость, злость, отчаяние — всё это боролось в нём. Но сквозь них пробивалось холодное, безжалостное зерно истины. Он сам чувствовал это: когда он концентрировался, пытаясь высечь хотя бы искру пламени, внутри всё сжималось, становилось жарким и тесным, будто не оставалось места ни для чего другого. Для тихого, внешнего призыва Света — места не оставалось вовсе.
— Чистое место… — пробормотал он наконец, больше сам для себя.
— Да, — сказал Ориан и, ободрённый тем, что Каин не взорвался, обратился уже ко всем, собравшимся в круге. Его голос, хоть и тихий, прозвучал в темноте с неожиданной уверенностью.
— Мне сегодня ночью, старший паладин на вахте, рассказывал. У него с первого раза не вышло. Целый месяц он не подходил к Свету. Он просто… нёс службу. Помогал в лазарете, на кухне, в городе. И он сказал, что перестал хотеть Свет для себя. Он начал видеть, для чего он нужен вокруг. Для порядка. Для защиты самых простых вещей. И когда он перестал тянуть его к себе, а захотел стать его частью для других… Свет сам пришёл. Поэтому понимание слов и чувств Грума верное, нам надо продолжать двигаться в этом направлении.
В темноте зашевелились. Слова падали на благодатную почву. После сегодняшнего дня в кузнице, после ощущения настоящего оружия в руках, идея «защиты» и «порядка» перестала быть абстракцией. Она стала осязаемой.
Не говоря больше ни слова, они устроились поудобнее, закрыли глаза. В комнате не было кромешной тьмы учебного класса — лунный свет и отсветы снега снаружи создавали призрачное, синеватое полумрачное освещение. Было тихо, но не абсолютно — из-за двери доносился смутный гул казармы, поскрипывали старые половицы.
Ориан пытался следовать своим же советам. Он отгонял мысли о льде, о тайне, о подслушанных разговорах и слежке Каэлтана. Он представлял не абстрактное «добро», а конкретные образы: тёплую печь в доме отца, для которой он рубил дрова. Уверенные движения Борвена, исправляющего его стойку. Своих друзей, сидящих сейчас тут же, в темноте, каждый со своей битвой. Он думал не «я хочу свет», а «пусть свет будет здесь, среди нас, чтобы нам было легче идти». Он искал в груди не вспышку, а то самое «пустое место», чистую, тихую точку принятия.
Минуты текли. Сначала в голову лезли посторонние мысли: щемящая боль в уставших мышцах после тренировки, беспокойство о ненаписанном письме от отца. Он мягко, без раздражения, отодвигал их в сторону, как убирает со стола ненужные вещи, чтобы освободить место для чего-то важного. Он дышал ровно, слушая, как дышат другие.
И вдруг Лин, сидевший рядом с Эльриком, осторожно толкнул того локтем. Эльрик приоткрыл глаза. Лин, не произнося ни звука, лишь едва заметно кивнул в сторону Ориана.
Эльрик присмотрелся. На ладонях Ориана, сложенных на коленях, не было яркого свечения. Не было и тёплого шара, как у Грума. Было свечение. Словно кто-то выдохнул на тлеющие угли самую малость света. Тусклое, дрожащее пятнышко, размером с монетку, бледно-золотистого цвета. В кромешной тьме его бы не разглядели. Но здесь, в этом лунном полумраке, оно было видно — призрачное, хрупкое, но неоспоримо реальное. Оно не пульсировало, как у Грума, а просто было, как капля света.
Один за другим, стараясь не нарушить тишину, остальные приоткрывали глаза и замирали, глядя на это чудо. Торбен застыл с полуоткрытым ртом. Грум широко улыбнулся в темноте, узнавая в этом слабом мерцании родственную душу. Каин смотрел не отрываясь, и в его глазах отражалась эта крошечная точка света, будто искра, упавшая на лёд.