Каин молчал, но дыхание его стало ровнее. Через десять минут он прошептал, не открывая глаз:
— Тепло. Чувствую тепло. Но оно… не выходит. Как будто упирается в стену.
— Это и есть та стена, — сказал Ориан. — Твоя. Ты её сам и построил. Перестань её защищать. Дай ей рухнуть.
Света в тот раз так и не появилось. Но в глазах Каина, когда он поднялся, была не злость, а задумчивость. Стену заметили. Значит, её можно сломать…
И вот он настал — День Экзамена. Цитадель преобразилась. Не было праздничных флагов или гуляний, но в воздухе витала особенная, торжественная строгость. Всем велели надеть парадную форму. От обычной она отличалась мелочами: чуть белее рубаха, чуть ярче эмблема Триады на груди, ремни отполированы до блеска. Но эти мелочи меняли всё — они напоминали, что сегодня не обычный день, а важный и праздничный.
Их построили в знакомом коридоре перед дверью в тёмную комнату. Волнение било через край — у кого-то дрожали руки, кто-то слишком часто дышал. Брат Кадвал вышел к ним, и его доброе, спокойное лицо стало для многих глотком воздуха.
— Дети мои, — начал он, и его голос, обычно тихий, нёсся чётко и ясно. — Сегодня вы стоите на пороге. Не на конце пути, а его настоящего начала. Я видел ваши старания, ваши сомнения, ваши первые, такие важные победы над собой. Помните, даже если сегодня искра не вспыхнет — это не поражение. Это лишь указание, куда направить усилия дальше. Пересдать этот экзамен можно в любой момент. Я в вас верю. Каждый из вас уже носитель Света, осознаёте вы это или нет. Сегодня вам нужно лишь… проявить его для других.
Он помолчал, давая словам улечься.
— Принимать экзамен будет сэр Нозель, глава «Сердец Лиры». Не волнуйтесь. Формат прежний. Вам дадут двадцать минут. Опытный паладин делает это за секунду, но вам нужна концентрация. Не торопитесь, но и не растягивайте.
Дверь открылась, поглотив их. Внутри царила уже привычная абсолютная тьма, но сегодня она казалась плотнее, официознее. И в центре её, едва угадываемая, стояла высокая, прямая фигура.
Когда последний новобранец переступил порог, в темноте вспыхнул свет. Но это был не тот свет, что они пытались робко вызвать. Это было солнце.
Оно родилось в поднятых кверху ладонях Нозеля и вырвалось наружу ослепительной, всесокрушающей волной чистого, бело-золотого сияния. Свет был не просто ярким. Он был физическим — он давил на кожу тёплым, живым потоком, наполнял лёгкие воздухом, пахнущим озоном и свежестью после грозы. Он лечил. Эльрик, зажмурившись, инстинктивно посмотрел на свои ладони — грубые, в мозолях и мелких ранках от щепок. И увидел, как под этим благодатным потоком краснота спадает, кожа разглаживается, усталость уходит. Это было чудо, явленное не для устрашения, а для демонстрации — вот каким может быть Свет в руках мастера.
Сам Нозель в эти секунды выглядел иным. Его обычные серые одеяния казались блистающими ризами. От его рук, от запястий, расходились и трепетали в магическом вихре расшитые золотом «капюшоны» рукавов, словно крылья света. Его лицо, обычно бесстрастное, было обращено вверх, а глаза — те самые ярко-золотые, бездонные — горели изнутри, затмевая даже создаваемое им сияние. Он был воплощением мощи, милосердия и неоспоримого авторитета.
Так же внезапно, как и появился, свет стал угасать, втягиваясь обратно в его ладони, пока комната не погрузилась в прежнюю, теперь казавшуюся втрое гуще, тьму.
Голос Нозеля прозвучал в тишине. Он был низким, ровным, лишённым пафоса, но каждое слово падало с весом свинцовой печати.
— Свет Триады — не инструмент. Не оружие. Не награда. Он — ответственность. Тот, кто несёт его в себе, становится щитом для слабого, надеждой в безнадёжности. Он требует чистоты помыслов не потому, что этого хочет кто-то снаружи. А потому, что ложь и злоба разъедают его изнутри, как ржавчина. Сегодня вы докажете не нам. Вы докажете себе, что готовы принять эту ответственность. Двадцать минут. Начинайте.
Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Все шестнадцать сердец колотились в унисон. Ориан закрыл глаза, отсекая всё: страх, ожидание, даже радость за друзей. Он искал внутри то самое «чистое место». Не для экзамена. Для отца. Для друзей. Для деревни под снегом. Он представлял не свет, а тишину, которую свет приносит с собой. И в этой тишине, медленно, как росток из-под земли, возникло знакомое тепло. Он позволил ему набрать силу, и вот, в его сложенных ладонях замерцало ровное, тёплое пятно. Он сделал это. Не ради оценки. Ради них.