Рядом, почти одновременно, засветились ладони Грума — его свет был самым искренним, простым и добрым, как сам великан. Чуть позже — Лин, чьё сияние было волнообразным и нежным, и Эльрик, с его холодной, геометрически точной сферой.
Нозель бесшумно перемещался в темноте. Подойдя к каждому, он тихо говорил: «Хорошо. Остановите. К стене». Его присутствие было не давящим, а подтверждающим — он видел. Он признавал их успех.
Время текло. Двенадцать человек всё ещё боролись в тишине. Пятнадцать минут… шестнадцать… Среди оставшихся был Торбен. Его лицо в темноте было искажено напряжением. Он шептал что-то себе под нос — видимо, имена близких, молитвы. И на семнадцатой минуте, с тихим, сдавленным выдохом, он выдавил из себя свет. Не вспышку, а крошечную, дрожащую каплю, едва заметную. Но её хватило. Проходя мимо Каина к стене, он успел шепнуть, еле слышно: «Мы верим в тебя».
Ориан, уже стоя у стены, всем существом чувствовал борьбу Каина. Это была не медитация, а сражение. Битва воли с волей, где противником был он сам. Прошло девятнадцать минут. Нозель, не произнося ни слова, давал понять, что время на исходе.
И тогда, в последние десять секунд, в углу, где сидел Каин, взорвался свет.
Это не было похоже ни на что увиденное ранее. Это не было тёплым сиянием или ровным свечением. Это была вспышка. Яркая, резкая, почти ослепляющая даже в темноте. Свет Каина был большим, ярким и… яростным. В нём не было умиротворения Грума или тишины Ориана. В нём была сконцентрированная, обузданная, но от этого не менее мощная сила. Каин сидел недвижимо, его лицо, освещённое собственным созданием, было бледным и абсолютно сосредоточенным. Он не улыбался. Он победил.
Ориан, глядя на этот яркий, почти агрессивный свет, вдруг с поразительной ясностью вспомнил слова Каэлтана, подслушанные под пологом тишины: «…если бы он основательно отказался от огня, он бы давным давно позвал свет…»
Вот оно. Он не просто отказался. Ярость, честолюбие, жажда контроля — всё это не исчезло. Оно стало топливом для другого, более чистого огня.
Нозель замер на мгновение, глядя на Каина. В его золотых глазах, казалось, промелькнула тень удивления, а затем — холодного, профессионального интереса.
— Достаточно, — сказал он ровно. — Все. Экзамен завершён.
Тьма снова стала просто тьмой. Но теперь в ней стояли не шестнадцать испуганных новобранцев. Стояли шесть паладинов, доказавших свою связь со Светом. И ещё десять, чья битва была отложена, но не проиграна. Их путь только начинался. И для каждого, даже для ярко вспыхнувшего Каина, самый трудный этап — понять, как нести этот свет, другим, — был ещё впереди.
Выход из тёмной комнаты был похож на рождение в новый мир. Яркий свет коридоров резал глаза, привыкшие к абсолютной тьме, но в груди у шестерых бушевало что-то большее, чем просто облегчение — тихая, сдержанная ликование, смешанная с глубоким потрясением. Кадвал, стоявший у двери, мягко разводил их по сторонам. Десятеро, у кого сегодня свет так и не вспыхнул, с опущенными головами и сжатыми кулаками молча строились в одну колонну. Их ждал перевод в «Сердца Лиры» — не изгнание, но смена пути. Они станут опорой, лекарями, хранителями — теми, без кого не выстоит ни один передовой боец. Это была почётная служба, но для юношей, мечтавших о клинках и славе, она сегодня казалась горькой пилюлей.
Шестеро же счастливцев — Ориан, Каин, Грум, Эльрик, Лин, Торбен — были отосланы собирать вещи. Их путь лежал теперь в другие казармы — в мир настоящих паладинов.
Новые казармы располагались в другом крыле цитадели, ближе к административным покоям и арсеналу. Сама дверь в их комнату № 7 была массивнее, из тёмного дуба с железными накладками. Войдя внутрь, они замерли.
Это была не комната. Это была келья воина. Пространства было достаточно для шестерых, но обставлено оно было с аскетичным достоинством. Вместо отдельных коек — шесть прочных деревянных нар с толстыми тюфяками, заполненными ароматной соломой и укрытыми грубым, но чистым шерстяным одеялом серого цвета. У каждой — своя тумбочка из тёмного дерева и кованый подсвечник на стене над изголовьем. Посередине стоял огромный, грубо сколоченный, но прочный стол и шесть табуретов. На каменном полу лежали выбеленные временем и многочисленными мытьями звериные шкуры — не для роскоши, а чтобы ноги не мёрзли о камень. Узкое, но высокое окно-бойница пропускало столб солнечного света, в котором плясали пылинки. Пахло деревом, кожей, воском и… тишиной. Тишиной, принадлежащей только им. Не было шума двадцати человек, общего храпа и шепота из-за тонких стен. Здесь было их личное, завоёванное пространство.