Ориан стоял, тяжело дыша, глядя на груду камней. Он победил. Не магией, не верой, а расчетом и знанием местности. Он использовал силу врага — его ярость и самоуверенность — против него самого.
Он услышал за спиной осторожные шаги. Это были Марьюшка и Ларс, вернувшиеся, услышав грохот.
— Ты… ты его убил? — прошептал Ларс, с ужасом глядя на дымящуюся кровь.
— Кажется, что да, — устало ответил Ориан, но от переизбытка адреналина и страха, он не доконца понимал что происходит, находясь в легком шоке.
Когда Ориан, запятнанный грязью и кровью, с окровавленным топором в одной руке и отрубленной головой демона в другой, вышел из леса на околицу, первая же женщина, увидевшая его, издала пронзительный вопль. В считанные минуты собралась толпа. В воздухе повис шок, смешанный со страхом и недоверием.
— Бездненный… — прошептал кто-то, в ужасе. — Младший демон, но все же…
Голова демона, даже мертвая, была ужасна. Стеклянные, потухшие глаза-угли, острые зубы, обнаженные в предсмертном оскале, и тонкие, извивающиеся рога. Из шеи сочилась едкая, темная кровь.
Ефим, староста, подошел, бледный как полотно.
— Ориан… Что это? Откуда?
Ориан молча опустил трофей на землю. Его руки дрожали от перенапряжения.
— В лесу. У Скалы Предков. Напали гоблины, а потом… он.
К нему пробились Марьюшка и Ларс. Их испуганные, но восторженные рассказы — как Ориан рубился с гоблинами, как хитростью заманил демона в ловушку — начали складываться в невероятную, но правдивую картину.
— Он спас нас! — дрожащим голосом сказала Марьюшка, и ее слова прозвучали убедительнее любых доказательств.
Ефим немедленно собрал нескольких лучших охотников, включая дядю Якова.
— Веди, — коротко бросил он Ориану.
На месте битвы все подтвердилось. Трупы гоблинов, опаленные следы от огненного кнута и, главное, груда камней, из-под которой торчала безжизненная конечность существа, явно не принадлежавшего этому миру. Охотники, суровые и недоверчивые мужики, смотрели на Ориана с новым, оценивающим взглядом. Яков хлопнул его по плечу — тяжело, по-мужски.
— Ловко, парень. Думать головой — это по-нашему.
Возвращение в деревню было уже иным. Шепоты в толпе сменились громкими обсуждениями. Взгляды, полные страха, теперь несли в себе оттенок уважения, а иногда и надежды. «Проклятое отродье» вдруг стало «смелым парнем, что гоблинов порубил и самого беса укокошил».
На следующий день приехал странствующий торговец-алхимик. Увидев трофей, его глаза загорелись жадным блеском.
— Коготь Бездны! И хоть и младший, но ценный! Кровь, рога, клыки… я готов все это купить, мальчик! — Изучив товар, он отсчитал Ориану и Ефиму (как представителю общины) 30 серебряных и даже 2 золотые монеты. — Кровь для чернил и зелий, рога для амулетов защиты от огня, плоть… э-э, для опытов, весело и одновременно задумчиво сам с собой разговаривал алхимик
Для Ориана эти деньги были целым состоянием. Но важнее денег было иное. Когда он шел по деревне, на него больше не показывали пальцем. Дети смотрели на него с восхищением, а взрослые кивали. Кузнец, тот самый, чей сын когда-то задирал Ориана, молча протянул ему точильный камень для его топора.
Он доказал свою ценность не рождением, а поступком. Он был не сыном колдуна, а настоящим защитником.
Глава 4
Четыре года, отделявшие двенадцатилетнего Ориана от порога его дома, были не просто временем взросления. Они были временем осознанного, методичного созидания. Созидания себя — своего тела, своего мастерства, своего духа.
Торвин, был не просто дровосеком. В молодости он странствовал и перенял у северных мастеров искусство плотника-резчика, этому он и учил Ориана с 6 лет. 
Дни, когда метель заваливала деревню, они проводили в теплой, пропахшей деревом и смолой мастерской. Ориан учился чувствовать дерево.
— Древесина — как живая, — говорил Торвин, вкладывая в руки Ориана резец. — У нее есть сердцевина, есть направление волокон. Ты не должен ей противоречить. Ты должен следовать за ней, помогая форме родиться.
Сначала это были простые вещи: ложки, миски, рукояти для инструментов. Потом сложнее: фигурки зверей для деревенских детей, шкатулки с замысловатыми крышками. Работа требовала не силы, а терпения, точности и чуткости. Для Ориана это была медитация, способ усмирить внутренний холод и научить свои мощные, привыкшие к топору руки тонкой работе.