И, наконец, между западными отрогами Пикового Хребта и границами людских королевств лежало обширное пятно Серых Пустошей. Это была вторая по величине территория на континенте. Здесь, среди каньонов и высохших соленых озер, обитали орки, гоблины и прочие враждебные гуманоиды.
Ориан сидел, вглядываясь в багровые и серые пятна. Он видел теперь весь масштаб. Его деревня была пылинкой на краю земли людей. А путь к Солнечному Шпилю вел вдоль границ этих самых Серых Пустошей. Он понял, что паладины сражаются не с призрачными силами из сказок, а с очень конкретными, физическими угрозами, которые кишат прямо за стеной, отделяющей цивилизацию от хаоса.
Он аккуратно свернул большую карту и положил ее в свой дорожный мешок рядом с шкатулкой. Малая карта осталась на столе. Теперь у него был не просто идеалистический порыв. У него был план. И понимание того, через какие испытания ему предстоит пройти, чтобы добраться до своей цели. Мир стал больше, а его мечта — тяжелее и осознаннее.
Вернувшись с ярмарки, Торвина словно подменили. Он целыми днями пропадал в мастерской, и оттуда доносился не привычный скрежет резца по сосне или дубу, а иной звук — более тихий, словно поющий, и запах был иным, густым и смолистым. Любопытство взяло верх, и Ориан заглянул внутрь.
Торвин работал над небольшим, но невероятно сложным ларцом. Древесина была темной, с причудливым багряным отливом и тонкими серебристыми прожилками.
— Это что за дерево? — не удержался Ориан.
— Багровец, — не отрываясь от работы, ответил Торвин. — Растет только в самых глухих чащах Сильванора, на границе с магическими землями. Руны на обычном дереве не держатся, а на нем… на нем можно вышить настоящую песню защиты. Делаю для одного клиента ручную работу.
Ориан смотрел, как под резцом отца рождается сложнейшая вязь символов. Это было уже не просто «напоминание духам», как Торвин говорил раньше. Это была магия.
— А… а можно так научиться? — робко спросил он.
Торвин наконец поднял на него взгляд, усталый, но довольный.
— Можно. Но сила не в руке, что режет, а здесь. — Он ткнул себя в грудь. — И в материале. Самый сильный оберег — тот, что сделан с искренним желанием защитить, помочь, подарить покой. Руна — лишь проводник. А источник — твое сердце.
Он достал из-под верстака небольшой брусок того же багровца и протянул Ориану.
— Попробуй. Создай что-то. Не думай о форме сначала. Подумай о желании. О ком-то, кому хочешь сделать добро. А потом пусть твои руки сами найдут для этого желания форму.
Ориан взял брусок. Древесина была на удивление теплой и живой на ощупь. Он ушел в свой угол и долго сидел, просто переворачивая его в руках. «Для кого?» — думал он. И перед его внутренним взором встал образ Марьюшки.
Он вспомнил, как они вместе обедали после тренировок. Как она, обжигаясь о горячую похлебку или кашу, сердито надувала губки и начинала усиленно дуть на ложку, откладывая ее, чтобы остыла. Он всегда в эти моменты молчал, чувствуя странное стеснение и желание помочь. И тут его осенило.
Он взял резец. Он не стал вырезать сложные обережные символы. Он начал с формы. Простая, но изящная ложка с удобной ручкой. Он шлифовал ее часами, пока дерево не стало гладким, как шелк. А потом, когда форма была готова, он закрыл глаза и снова подумал о Марьюшке. О ее улыбке. О том, как она не может есть горячее. И его желание стало кристально ясным: «Пусть пища в этой ложке станет приятно теплой, а не обжигающей».
Он открыл глаза, и его рука сама повела резец. Он не копировал руны отца. Он нанес на ручку несколько простых, плавных линий, переплетающихся в узор, похожий на замерзший ручей или морозный цветок. В каждый завиток, в каждую черту он вкладывал одно и то же ясное, холодное намерение. Он чувствовал, как знакомый ледяной след внутри него, к которому он боялся прикасаться, тонкой струйкой перетекал в резец и вписывался в дерево. Это не была магия льда его отца — грозная и разрушительная. Это было ее тихое, уютное применение.
Когда он закончил, ложка лежала у него на ладони. Она была красивой, но ничего особенного. Никакого свечения, никакого видимого чуда. Он скептически коснулся ее ручки — она была прохладной, но не холодной.
На следующий день он нашел момент и молча протянул сверток Марьюшке.