Ориан кивнул, мысленно примеряя каждый вид к себе. До этого в жизни он дрался чем придётся — чаще всего обычным топором для колки дров. Логика удара топором и одноручным молотом была схожей.
— Из защиты, — продолжал Торбен, — будет только два варианта. Полноразмерный щит, «стена», закрывающая почти всё тело, но тяжёлый и неповоротливый. И маленький щит-баклер, почти невесомый, который можно использовать и для парирования, и для самого удара. Можно взять только один вид защиты, а можно отказаться вовсе, положившись на скорость и увороты. Оружие, соответственно, тоже только одно.
— Значит, нужно выбрать то, что ближе всего к тому, с чем ты хоть немного знаком, — подытожил Эльрик.
Один за другим они начали озвучивать свои предпочтения.
— Я… — Ориан задумался. — Я сражался до этого только топором. Не мечом. Движения у одноручного молота, наверное, будут самыми похожими. Мне бы его.
— Мне ближе меч, — сказал Эльрик увереннее, чем можно было ожидать. — Мой отец стражник, но учил меня основам фехтования с самого детства. Говорил, что умение владеть клинком дисциплинирует ум. Одноручный меч. И, пожалуй, тоже малый щит. Я не силён, чтобы носить тяжёлый.
— Мой отец, паладин, всегда сражается в связке: одноручный меч и малый щит, — заявил Торбен. — Говорит, это самый сбалансированный и эффективный вариант для настоящего боя. Я тренировался так с ним. Буду использовать то же самое.
Все взгляды обратились к Груму. Тот долго молчал, его мощный лоб был наморщен в раздумье.
— Я… большой, — наконец произнёс он, как будто это было тактическим открытием. — Мне нужно большое оружие. Чтобы один раз ударить — и всё. Двуручный молот. И… — он посмотрел на свои ладони, — щит не нужно. Руки должны быть свободны.
Эльрик одобрительно кивнул:
— Логично. Твоя сила — твой главный щит и меч.
Пока команда «снежинок» обсуждала свои выборы, по всей зоне подготовки кипела аналогичная, но более напряжённая деятельность. У других участников царил иной настрой.
По всей зоне слышался лязг воображаемого оружия, шарканье ног по песку, ритмичное дыхание. Кто-то в одиночестве отрабатывал удары по воздуху, вкладывая в каждый мысленную ярость или холодную концентрацию. Кто-то, сидя с закрытыми глазами, визуализировал свой будущий бой. Другие просто сидели, уставившись в одну точку, пытаясь обуздать дрожь в коленях или глотая комок в горле.
Ориан, наблюдая за этой разноголосицей подготовки, почувствовал, как тревога снова подползает к горлу. Всё, что было до этого — гонка, командная битва — так или иначе позволяло надеяться на товарищей, на случай, на хитрость. Теперь же предстояло выйти на открытый круг, один на один, под прицелом тысяч глаз и беспристрастных взглядов судей. Здесь не спрячешься за чужой спиной и не перевернёшь повязку. Здесь нужно будет драться. По-настоящему.
Он посмотрел на своих друзей. Эльрик тихо повторял про себя какие-то фразы, вероятно, заклинания или мантры для концентрации. Торбен с сосредоточенным видом «примерял» в воздухе движения меча и щита. Грум просто сидел, сжимая и разжимая свои кулачищи, и по его лицу бродила простая, решительная мысль: «Буду бить».
— Главное, — вдруг сказал Ориан, привлекая их внимание, — мы уже прошли дальше, чем кто-либо мог предположить. Мы уже едем в Столицу. Всё, что дальше — это бонус. Но, — он сделал паузу, и в его глазах зажегся тот же огонь, что был после гонки, — давайте выложимся на полную. Чтобы никто не сказал, что нам просто повезло. Чтобы они запомнили не только наш хитрый план, но и наши кулаки. Вернее, молоты и мечи.
Его слова, простые и искренние, нашли отклик. Они обменялись кивками, крепкими, молчаливыми рукопожатиями. Они были разными, но в этот момент они были одной командой, готовой встретить последнее испытание, каким бы трудным оно ни оказалось. А впереди уже слышались шаги организаторов, несущих стойки с обещанным оружием — немые свидетели того, кому достанется слава, а кому — горький вкус поражения в самом конце долгого дня.
Время, отведённое на подготовку, пролетело с пугающей быстротой, как песок сквозь растопыренные пальцы. Оно было наполнено не столько физической активностью, сколько внутренней работой — битвой со страхом, сомнениями и вспышками тщеславной надежды. Когда прозвучал голос Кассиана, приказывающий всем участникам финала собраться для жеребьёвки, многие вздрогнули, словно их выдернули из глубокого сна.