Когда Борвен наконец скомандовал: «Оружие на место! Свободны!» — это прозвучало как божественное провидение.
Ориан, стоя в ряду, чувствовал, как ноют мышцы в плечах от бесконечных замахов.
Свободное время после изматывающей тренировки было недолгим. Большинство, еле волоча ноги, потянулось в общие купальни — просторные каменные помещения с бассейнами ледяной родниковой воды, которая чудесным образом снимала мышечную боль и смывала пот и пыль. После омовения все разбрелись — кто в библиотеку мельком глянуть, кто просто рухнул на койку.
Ориан, однако, нашёл в себе силы для ещё одного дела. В небольшой нише для письма в их казарменном блоке, при тусклом свете масляной лампы, он взял кусок грубого пергамента и заострённый уголь. Он решил написать отцу. Письмо получилось коротким и простым: «Я прошел испытания паладинов, в двух из трех был даже лучшим. Дошли до столицы. Город огромный и красивый. Поступил в орден, в «Защитники». Как получу первое задание, обязательно наведаюсь к вам по возможности». Он не стал описывать ни испытаний, ни портала, ни внутренних сомнений. Просто дал знать, что он жив, он на месте, и он помнит о доме. Сложив письмо, он отдал его дежурному для отправки с очередным караваном на север.
Затем был ужин. В огромной столовой теперь было не так пусто. За другими столами сидели паладины постарше, обсуждая дела поживее — дозоры, ремонт доспехов, слухи с границ. Еда снова была простой, но сытной: тушёная фасоль с копчёностями, тёмный хлеб, луковый суп.
Вечерняя молитва в этот раз ощущалась иначе. После дня физического труда и первых уроков о Свете, слова «Пусть наши руки будут твёрды, пусть наши сердца будут чисты» звучали уже не как абстрактная формула, а как прямое, необходимое руководство к действию.
Ночь опустилась на цитадель, принеся с собой глубокую, почти осязаемую тишину, нарушаемую лишь далёкими шагами дозорных. В комнате № 1 погасили лампу. Все четверо лежали на своих жёстких койках, но сон не шёл. Усталость была приятной, глухой, тело просило отдыха, но мозг ещё перемалывал впечатления дня: светящиеся глаза Нозеля, летящий кулак Борвена, бесконечные стойки…
И тогда, в темноте, раздался голос Каина. Чёткий, ровный, лишённый обычной язвительности или высокомерия. Просто констатация фактов.
— Меня зовут Каин. Я — шестой сын Леопольда, Короля Огня. Я почти не обладаю магией огня. Магия… она меня не интересует. Я увлекаюсь оружием. Искусством боя. Я хочу стать паладином. Не просто одним из многих. Я хочу стать… главой паладинов.
В темноте повисла ошеломлённая тишина. Ориан, Эльрик и Лин непроизвольно повернулись на своих койках в сторону, откуда прозвучали слова. Это было не просто представление. Это было признание. Признание слабости (отсутствие магии в семье магов) и озвучивание титанической, почти безумной цели. И сделано это было не для похвалы или обсуждения. Это был выброс правды в ночь, как бывает, когда усталость стирает защитные барьеры. Возможно, слова Нозеля о Свете и предназначении задели что-то глубоко внутри него.
Ориан первым нарушил молчание, сказав тихо, но искренне:
— Спасибо, Каин. За то, что сказал.
Больше никто не добавил ни слова. Не было ни вопросов, ни поддержки его амбиций. Просто признание того, что он заговорил. Каин ничего не ответил. Они лишь услышали, как он резко повернулся на бок, лицом к стене, демонстрируя, что разговор окончен. Но это уже не было враждебным отторжением, каким было днём. Это был жест, говорящий: «Довольно. Я сказал что нужно. Теперь оставьте меня».
И этого было достаточно. В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была другой — не неловкой и напряжённой, а принявшей. Четыре очень разных юноши, засыпая под шум далёкого ветра в горных расщелинах, знали теперь о друг друге чуть больше. И первый, самый трудный барьер — барьер ледяного молчания — был, казалось, преодолён. День, начавшийся с удара колокола и закончившийся этой тихой исповедью в темноте, подходил к концу. Завтра ждало новое утро, новые стойки, новые уроки. Но теперь они шли к этому уже не как четыре чужих человека в одной комнате, а как нечто, отдалённо напоминающее команду. Пусть пока очень хрупкую и неохотную.