Кадвал стёр рисунок и написал два слова: «Подпространственный карман».
— Но одно его наследие мы используем до сих пор. Он разработал принцип и артефакты для создания личных, скрытых хранилищ. Только создатель и владелец такого кармана могут в него проникнуть. При жизни Зелдур обворовывал магов, беззаботно прятавших свои реликвии в эти карманы. После его смерти искусство их создания расцвело — ведь теперь не было вора, способного в них проникнуть.
На плацу у Борвена жизнь била ключом. К мечам и щитам добавились луки и арбалеты. Здесь таланты распределились иначе.
Лин стрелял из лука с пугающей, медитативной точностью. Его дыхание замирало, тело становилось недвижимым, и стрела вонзалась в соломенного солдата точно в прорезь шлема.
Каин взял в руки арбалет. Механический, точный, не требующий особой физической силы, но безжалостный в умелых руках. Он осваивал его с холодным расчётом, изучая траекторию и скорость перезарядки. Это было оружие командира, дистанционно убирающее ключевые цели.
Ориан с луком боролся. Тетива резала пальцы, стрелы летели мимо. Но когда Борвен ставил их в пары для спарринга, Ориан преображался. Щит был неплохо освоен для неопытного бойца. Он не просто парировал — он читал противника. Видел, как тот перед атакой переносит вес, как взгляд выдает направление удара. Борвен, наблюдая, начал задерживаться у него дольше, ворча сквозь усы: «Хорошо, малец. Видишь сучок в глазу. Теперь научись не только видеть, но и использовать. Контратака! Давай!»
Груму арбалет казался игрушкой, а тетива лука — слишком хлипкой. Его стихия оставалась ближним боем.
Эльрик же, к его собственному огорчению, оказался одинаково посредственен и в стрельбе, и в фехтовании. Но его ум работал. Он запоминал, как стреляет Лин, как перезаряжается Каин, и старался учиться на основе их действий.
Субботний вечер с баней стал для них священным ритуалом очищения. Горячий пар, обжигающий кожу, хлесткие веники, а потом — ледяная купель, от которой перехватывало дух. Они лежали на полках, распаренные, с розовой кожей, и молчали, слушая, как трещат поленья в печи. Это был не просто релакс — это было физическое и почти мистическое сбрасывание недельной усталости, боли и напряжения.
В воскресенье, после обязательного утреннего занятия по призыву Света (снова безрезультатного, но уже без отчаяния), брат Кадвал сделал объявление:
— До ужина вы свободны. Можете выйти в город. Но помните — вы лицо ордена. Верность, честь, дисциплина. Кто опоздает — будет чистить отходные ямы до следующего воскресенья.
Они вышли за ворота цитадели, щурясь на непривычно яркое солнце. Город у подножия замка жил своей шумной, пахнущей жизнью. Это был не парадный центр, а район ремесленников и торговцев, кормящих огромную крепость.
Ориан с жадностью вдыхал знакомые запахи: дым кузниц, свежеструганного дерева. Он потратил несколько медяков на ещё тёплые булочки с тмином и поделился с Грумом, который с благоговением наблюдал за работой гигантского кузнечного молота.
Эльрик потянул всех к лавке старого книжника-картографа. Они уставились на пожелтевшие карты с драконами на краях света и гравюры с изображением древних битв.
Лин купил пакетик необычных сушёных трав и несколько простых, но идеально сбалансированных деревянных чашек на рыночном развале.
Каин вёл себя отстранённо, но его глаза ничего не пропускали: считал патрули на стенах, отмечал состояние дорог, прикидывал, сколько подвод с провизией может разгрузить город за час.
Торбен просто наслаждался отдыхом, и возможностью погулять по столице.
Они не говорили о Свете, не спорили о тактике. Они были просто группой юношей, слоняющихся по городу: смеялись над уличным фокусником, обменивались впечатлениями о городе. И в этом простом, бытовом общении чувство товарищества, зародившееся в темноте казармы, окрепло ещё больше.
Возвращаясь к суровым стенам цитадели, каждый нёс в себе не только купленную безделушку или воспоминание о вкусе свежего хлеба, но и новое, едва уловимое понимание. Они учились защищать не абстрактный «мир», а вот это: шум кузниц, запах булочек, смех детей. И эта простая картина стоила всех потёртостей от доспехов и часов бесплодных медитаций в темноте. Щит должен защищать что-то настоящее. И теперь у них было чуть больше этого «настоящего».