Звук его голоса вернул Ориана в реальность. Он стоял, ощущая, как пол уходит из-под ног, а стены смыкаются. В ушах звенело от обрушившегося шквала: гибель сотен, предательство магов, древний враг, живая легенда в обличье сурового инструктора…
— Эй, Ориан? — Торбен тронул его за плечо, и Ориан вздрогнул, как от удара. — Как ты? Всё хорошо? Выглядишь, будто призрака увидел.
Голова гудела, мысли путались, требуя выхода. Он открыл рот, чтобы выпалить всё, что услышал, чтобы сбросить эту невыносимую тяжесть. Но в последнее мгновение его взгляд упал на задумчивое, ничего не подозревающее лицо Торбена, на строгий профиль Каина, на уходящую спину старшего паладина. Никому. Эта информация была миной замедленного действия. Её знание ставило под удар не только его, но и всех вокруг. А главное — оно выдавало его собственную, необъяснимую тайну. Почему он это слышал?
Ориан сглотнул ком в горле и заставил свои губы растянуться в подобие улыбки. Голос прозвучал приглушённо, но ровно.
— Да… Всё хорошо. Я просто… задумался.
Он быстро отвернулся, делая вид, что поправляет портупею. Информацию, которую он узнал, теперь предстояло не просто осмыслить. Её нужно было закопать глубоко внутри и молча нести дальше, как самый тяжёлый и страшный щит.
Глава 23
После совещания рутина вахты вступила в свои права. Двое из них — по указанию старшего паладина — остались в зале, чтобы навести бесшумный, идеальный порядок: поправить стулья, стереть невидимый соринок со стола, где только что решались судьбы границ. Ориан и Каин получили приказ стоять у входа в великое помещение. Общаться между собой было строго запрещено.
Остаток дня они простояли, вжавшись в ниши у дверей, превратившись в часть каменного убранства коридора. Время текло тягуче, измеряясь лишь сменой стражников на дальних постах и редкими шагами слуг. Лишь в обеденное время им разрешили по двое отлучиться в дворцовую столовую. Еда здесь действительно была иной: не простая, сытная похлёбка казарм, а сложные рагу, свежий хлеб с хрустящей корочкой, тушёные овощи с пряностями. Но даже этот богатый вкус Ориан едва чувствовал — его мысли были далеко, в пустынных землях, среди поваленных частоколов.
Ночная вахта была самым тяжким испытанием. Они должны были оставаться в замке, сменяясь на небольшой сон, четыре часа: двое спят на походных койках в крошечной караулке, двое стоят у врат в гулкой, погружённой в сон тишине. Ориану выпало быть в паре с Торбеном.
Глубокой ночью, когда в коридорах гасли последние факелы и оставался лишь тусклый свет масляных лампад, Ориан, не выдержав, нарушил запрет. Его шёпот был едва слышен даже в этой тишине.
— Торбен… Когда происходило совещание, ты что-нибудь… чувствовал? Особенное?
Торбен, прислонившийся к стене и борющийся со сном, медленно повернул к нему лицо. Его глаза в полумраке казались мутными.
— Нет… — он тихо, сонно ответил. — Но было… интересно. Купол. Он весь в этом непроглядном тумане. И от него… как будто шло давление на уши. Предчувствие, что если подойти ближе — перестанешь слышать вообще всё. Даже собственное сердце. Настолько сильно он глушил звук. А ты что-то почувствовал?
Ориан почувствовал, как по спине пробежал холодок. Так и есть. Для других купол был абсолютной изоляцией. Для него — полупрозрачной ширмой, сквозь которую долетели слова о гибели и возможном предательстве.
— Примерно то же самое, — соврал Ориан, и голос его прозвучал странно приглушённо даже для него самого.
В его голове снова закрутились обрывки диалогов, как листья в вихре: «красные орки», «Леопольд», «Годфри». Он сжимал кулаки так, что пальцы немели, пытаясь физически удержать этот взрыв внутри себя.
На смену им, ровно через четыре часа, пришли Каин и старший паладин — уже отдохнувшие, с резкими, бодрыми движениями. Торбен и Ориан, наоборот, плетью поплелись в караулку, где без лишних слов рухнули на жёсткие кровати. Сон накрыл их мгновенно, тяжёлый и без сновидений, как обморок.
Их разбудили на завтрак. Они быстро, почти механически, приняли пищу, вернулись в коридор, чтобы сменить Каина и старшего паладина, на завтрак. Последние часы вахты тянулись мучительно, но ровно в десять их сменила свежая, бодрая смена. Старший паладин, собирая их, коротко кивнул — похвалив.
— Держались неплохо. Так теперь и будете. В следующий раз — уже самостоятельно. Идите, отдыхайте.
Дорога обратно в свою цитадель казалась Ориану самым долгим путём в жизни. Ноги горели, веки слипались, а в груди лежал холодный, невысказанный камень.