И частицы гениальности так и клеились к ним, поддаваясь на просьбы. Но все-таки осталось их довольное количество свободными. И вот явились существа более разумные, чем бабочки, растения и ползающие на брюхе твари, и последние частицы сверходаренности, чтобы не оказаться совсем уж не у дел, набросились на них и обступили со всех сторон. Потому что этих самых гениальных частиц в конце концов сохранилось в свободном состоянии так мало, что они не смогли бы создать нечто самостоятельное и нуждались в носителе.
Долго ли, коротко ли, а явились в мире Мастера. И одним досталось гениальности не слишком-то много — хоть и вполне достаточно для того, чтобы создавать поразительные вещи; в других же творческого начала было значительно больше. Но самый жирный слой гениальности налип на Джурича Морана, и это сделало его неуправляемым, непредсказуемым и, как следствие, катастрофически неудобным.
И, в конце концов, Моран сотворил нечто такое, что привело к изгнанию его из мира всех мыслящих, добрых и созидательных существ.
* * *Разумеется, у защитника Лутвинне имелись многочисленные слуги. Титул «защитника» означал, что весь замок, и все, что в нем находилось, и все те, кто в нем работал, принадлежали ему.
Во многих жизнях защитник был властен; таким на протяжении столетий оставался изначально заведенный порядок вещей.
Новой кухонной работнице так и объяснили, едва только она явилась на место своей службы.
— За множеством чрезвычайно важных дел господин Лутвинне нередко забывает о еде, на то он и эльф, — сказал, обращаясь к девушке, старший повар, человек с виду совсем неинтересный: озабоченный взгляд, наморщенный лоб, кривые складки вокруг рта. — Эльфы зачастую думают о вещах настолько возвышенных, что мысли о пище просто не находят себе дороги к их головам.
— Следовательно, задача поваров — перехватывать эти мысли, воплощать их в приготовленных яствах и подсовывать господину Лутвинне? — тихо спросила Ингильвар. Кажется, этой манерой изъясняться она заразилась от Морана (не следовало бы так долго с ним разговаривать!)
Старший повар смерил ее взглядом с головы до ног.
— Уж кто-кто, а эльфы превосходно разбираются в пище, красотка, учти это. На то они и эльфы, чтобы знать толк в пирушках и славной еде с выпивкой!
— Но вы же только что… — пискнула Ингильвар, разом возвращаясь к своему изначальному образу дурнушки.
— Глупости! — отрезал повар. — Господин Лутвинне — и эльф, и человек, он и помнит о еде, и забывает о ней, но главное в нем то, что он — защитник замка и наш господин.
— Я выполню любую его волю, — сказала Ингильвар, от всей души надеясь, что на сей-то раз выбрала правильный ответ.
И ошиблась. Повар даже топнул ногой при виде подобной бестолковости:
— Дурочка! Не была бы ты такой красавицей, клянусь спасением моей правой руки, — выставил бы тебя за ворота без сожалений! У господина Лутвинне часто вовсе нет никакой воли, так что нам, его слугам, приходится все додумывать за него. Но своевольничать не сметь, ясно тебе?
— Да, — сказала Ингильвар.
— Что тебе может быть ясно? — Повар пошевелил морщинами на лбу. — Разве такой дурочке может быть что-то ясно? За таким гладким лобиком плавают не мысли, а жиденький супчик из рыбьих косточек…
— Мой господин, — взмолилась Ингильвар, — я об одном прошу: указывайте мне — это делать, то делать, и я все выполню, а думать или умничать ни за что не стану, пусть хоть тут меня режут!
— Наконец-то толковые речи! — одобрил повар. — На том и остановимся.
И Ингильвар осталась работать на кухне. Она чистила овощи и срезала мясо с костей, мыла котлы и даже точила ножи, хотя это занятие и считалось для женщины предосудительным. Спала она в маленькой комнате для прислуги, подруг среди поварих не завела, поварятами помыкать не решалась, исполняла любое поручение и молчала, молчала…
Она не понимала, отчего здесь ее все так упорно считают глупой.
Раньше она слыхала о себе попеременно то хорошее, то дурное. Иногда люди говорили, что такая некрасивая девушка обязана быть умненькой, иначе ей и жить-то на свете незачем. А другие люди утверждали, что нет в Ингильвар ровным счетом никаких достоинств, и поджимали губы, отказываясь объясняться подробнее.
Но на кухне замка общее мнение стало единодушным.
Дурочка.
Однажды — это случилось на третью неделю службы — Ингильвар не выдержала и спросила старшего повара: