— Так это что, я по твоему, не должен ловить говнюков, которые вчера почти две сотни нарду угрохали? — звенящим от напряжения голосом спросил Виктор.
— А это уж твое дело, майор, — Лютый вновь огладил бороду. — Хочешь — лови, хочешь — уходи в отставку, чтобы потом совесть не мучила, что ты последних смелых людей из своего народа под расстрел подвел… Но я тебе ничего не скажу.
— Так, — очень четко проговорил Виктор. — Ты ведь понимаешь, что в соответствии с поправкой к Уголовному кодексу номер двести семь от пятнадцатого января две тысячи сто семидесятого года в случаях, когда имеется угроза безопасности государства, органы УВД могут применять физическое воздействие для добычи показаний. Сейчас, как мне кажется, именно такой случай…
— Знаю-знаю, — Лютый ощерился, показав белые вставные зубы. — Ты меня будешь пытать. Своего, соплеменника, русского. В угоду осетинам, армянам, узбекам и прочим чукчам!
— Я служу России! — Виктор чувствовал, что слова старика что-то задели внутри, и дежурной фразой попытался возвести заслон на пути новых, непонятных чувств.
— Да, — дед язвительно захохотал. — Президент у нас — грузин, премьер — таджик, половина жителей — китайцы! И ты называешь это Россией? Уж лучше сдохнуть, не служа никому, чем жить на жаловании у такой страны!
Голос Лютенцова наполняла настоящая, искренняя горечь. Он усмехнулся, зло и отважно, словно герой перед казнью, и от этой улыбки Виктора пробрал озноб.
— Что же, пытать будете. Так пытали… Правда я тогда моложе был, сильнее. Теперь не выдержу… Так что уж лучше не дамся. Прощай, майор. Встретимся в аду!
Он сжал челюсти, что-то хрустнуло. Виктор сначала не понял, что произошло, но когда догадался, то озноб ударил с такой силой, что череп мгновенно заледенел изнутри. Лютый разгрыз имплантированную в зуб капсулу с ядом!
Старик оплывал на стуле. На лице его застыла блаженная улыбка.
— Не понимаю, зачем? — воскликнул Виктор, нажимая кнопку вызова охраны.
— Врача, быстро, — приказал он вбежавшему конвойному, а когда тот с топотом убежал, увидел, что губы старика шевелятся, словно два совокупляющихся белесых червя. Умирающий пытался что-то сказать.
Майор поспешно подошел, нагнулся.
— Ты и не поймешь, — выдохнул Лютенцов. Дыхание его, слабое, едва слышное, становилось все реже. Жизнь покидала тело. — Я жил русским и русским умру… гордо…
Он дернулся и затих. В застывших голубых глазах отражалось зарево заката, и казалось, что яростное, злое пламя горит внутри головы старого террориста, не желая угасать даже после смерти.
С грохотом отворилась дверь. Поспешно вошел врач, его халат казался до боли белым. Он открыл чемоданчик, запахло какими-то лекарствами. В ловких руках блеснула трубочка шприца.
Виктор, чтобы не мешать, отошел к окну. Он понимал, точнее, чувствовал, что вся эта суета бесполезна. Что Лютенцов, знавший, кто организовал взрывы, убил себя, заставив следствие в очередной раз попасть в тупик.
Глава 3. Двадцать первое мая
Не мало Русь уж выслала
Сынов своих, отмеченных
Печатью дара божьего,
На честные пути
В субботу занятий не было и Владимир намеревался поспать подольше. Надежды рухнули вместе с неожиданным звонком в дверь.
В первое мгновение он не поверил, что пришли к нему. Но звонок продолжал надрываться, словно впавшая в истерику женщина, которая уж и сама рада остановиться, но не может.
Пришлось вставать.
С утробным зевком Владимир выдернул себя из постели и потащился к двери. По пути взглянул на часы — без пяти восемь. Еще спать да спать, сны приятные досматривать.
За дверным глазком обнаружились двое людей в милицейской форме.
Сердце Владимира замерло, а затем забухало, точно паровой молот. Неужели они узнали? Откуда? Как? Кто предал?
Рой мыслей взвихрился в голове.
— Сейчас, открываю, — проговорил Владимир, стараясь, чтобы голос его звучал как можно более небрежно. Явившись брать опасного террориста, группа захвата вряд ли будет звонить в дверь. Так что визит милиции связан, скорее всего, с чем-то другим…
Он распахнул дверь.
— В чем дело?
Старший из милиционеров, с длинным, похожим на клюв носом, спросил в ответ:
— Смоляков Владимир Святославович?
— Это я. А в чем дело?
Носатый взял под козырек, изобразил вежливую улыбку. Лицо его было помятое, под глазами залегли темные круги, словно у почечного больного.