Виктор задумчиво почесал подбородок. Вроде бы все ясно — врет, выгораживая соучастников. Но доказательств причастности к террористическим актам других людей все равно нет. На заводе была она, звонила — тоже…
— Весьма оригинальная версия, — сказал он после некоторого размышления. — Но вы не находите, что для одного человека организовать столь масштабные акции несколько трудновато. Тут требуется кропотливая длительная подготовка…
— Нет ничего невозможного для человека, — Татьяна проговорила это с чувством. Глаза ее сверкали, — сердце в груди которого бьется для России и русского народа!
— Так и я служу России!
— Нет, — она презрительно скривилась. — Не той фальшивой, подлой стране, которая по недоразумению продолжает носить это имя, а той, которой она должна быть, великой и могучей!
— Ладно, оставим этот спор, — Виктор откинулся в кресле, слегка покрутил головой, разминая затекшую шею. — Перейдем к деталям. Если вы сами осуществляли все теракты, то вы должны помнить кое-какие подробности…
Она чуть заметно напряглась, в глубине голубых глаз появилась неуверенность. «Ничего» — подумал Виктор с удовольствием. — «Сейчас я тебя подловлю, и тогда посмотрим. Это тебе не лозунгами сыпать, фанатичка!».
Глава 6. Двадцать четвертое мая
У тебя ли нет
Богатырских сил,
Старины святой
Громких подвигов?
Утро поднималось над Москвой свежее. Воздух был чист и прохладен, почти как осенью, и Владимира время от времени пробирал озноб. Даже солнце появилось из-за горизонта какое-то бледно-желтое, замерзшее. Света его едва хватало, чтобы гасить звезды, а западная часть небосклона оставалась темно-лиловой, и там недружелюбно посверкивали белые и желтые огоньки.
Владимир ждал на небольшой полянке, на окраине Лосиного острова, недалеко от Пермской улицы. В кустах боярышника немилосердно громко пел соловей, но было не до него. Николай, который ранее всегда был точен, опаздывал, и это внушало беспокойство.
Хрустнула ветка, и на поляне появился контрразведчик. Был он изможден, будто каторжник, на похудевших щеках чужеродно смотрелась совершенно седая, словно шерсть белого медведя, щетина.
— Доброе утро, — поздоровался Владимир, ощущая, как беспокойство, камнем висящее на сердце, слегка слабеет.
— Доброе, — отозвался Николай. Глаза его были воспалены, указывая на бессонную ночь, в них не угасал лихорадочный блеск.
— Все принес?
— Да, — Николай присел на корточки, с треском расстегнул молнию на большой спортивной сумке. Зашуршали бумаги. — Вот план тюремных помещений. Крестиком помечена камера, где держат Татьяну. Тут же — схема подземных коммуникаций, ведущих к зданию. Я отметил ваш путь.
— Так, — Владимир некоторое время разглядывал бумаги, затем на лице его появилось озадаченное выражение. — Это откуда нам придется стартовать?
— Путь неблизкий, — с неохотой проговорил Николай. — От метро «Электрозаводская». И еще — я принес оружие, а то в подземельях всякое случается.
В распахнутом чреве сумки тускло блестели тела нескольких пистолетов.
— Ясно, — кивнул Владимир, убирая карту в карман. — Что еще в сумке?
— Взрывчатка, — контрразведчик поморщился, словно разжевал горошинку черного перца. — Я опустошил наши запасники полностью. Но зато ее хватит, чтобы поднять на воздух половину следственного изолятора!
— Главное — дотащить все это, — сказал Владимир, пробуя приподнять сумку, которая показалась ему тяжелой, словно ее набили свинцом.
— Ничего, допрете, — невесело ухмыльнулся Николай, похлопав соратника по плечу. — И сделаете все, как надо. И это будет настоящим подвигом!
— Убийство соратника — не подвиг, — вздохнул Владимир, чувствуя, как сильная ладонь сжимает сердце. Грудь пронзила острая боль. — Во имя какой бы идеи оно не совершалось!
Николай лишь пожал плечами.
— Иного выхода у нас все равно нет, — сказал он глухо. — Застегивай сумку и давай разбегаться.
Проскрежетала закрываемая молния. Владимир деловито повесил сумку на плечо, ощутил, как под тяжестью напряглись мышцы.
— Ну, я пошел!
— Успеха, — Николай воздел сжатый кулак. — Я верю, вы справитесь!
Он без звука исчез в кустах, только колыхнулись ветки. Владимир вздохнул и зашагал к автобусной остановке. Брюки намокли от росы, стали тяжелыми и липкими, в ботинках что-то хлюпало, но самое неприятное — в сердце прочно обосновалась тревога.