Сонный промерзший городовой топал заснеженными сапогами о мостовую. Степан Михайлович остановился, закурил и предложил папироску городовому. Тот обрадовался, хотел поговорить, но Чельцов сказал ему только, который час, да проронил еще, уходя, что в департаменте, где служит он сейчас, разрабатывается проект об увеличении жалованья полицейским: все же веселее будет бедняге топтаться на своем каменном месте...
Однако сентиментальность хороша для городовых, но она не принята для пророков. Итак, решено: сместить бывшего Чельцова! Снять с него мантию лже-мессии. Не позволять ему больше "громить нравы современного общества", оставаясь покорнейшим, почтительнейшим членом его: в послушном галстучке, с солидностью в ритме поступков и с последовательностью, указанной для них... Либо -- желаете оправдаться? Пожалуйста. Но как? На слова-ах? Хи, хи... Значит, так и есть: книжная окись. Нет-с. Уж просим: не на словах. На деле-с! |
Слова все известны: подлежащее, сказуемое... любой приготовишка состроит что угодно из них. А вы, г. Чельцов, извольте оправдаться на деле... На чем именно? Ну, хотя бы на "ритме поступков". Это сказано очень хорошо. И ритм -- это многое, это главное в мире искусства. А что такое жизнь, если не единственное чистое искусство? Все остальные искусства -- прикладные...
Следовательно -- ритм ваших поступков? Господин бухгалтер, займите ваш стул, раскройте ваш гроссбух, записывайте активы, пассивы и прочие результаты. Писатель Чельцов желает уверить, что мантия его подлинная. Из чистого льна искренности, без всяких примесей "лже"... На очереди: ритм поступков его. А ведь вы знаете, какое сейчас время? Люди уже летают на аэропланах, а не ездят по-старому на волах. Такова техника. Почему же не должна быть таковой и психология?
Человек, летающий на крыльях, обязан соблюдать иной ритм времени, чем некто, ползающий по земле. Итак, г. Чельцов: вы, заказавший себе печатку с латинской надписью: "Nulla dies sine linea", ни одного дня без черточки, продвинутой вперед, -- не откажите же указать ту linea, которую вы продвигаете сейчас?
Степан Михайлович остановился и улыбнулся: он понял, что должен жениться. Да, пойти и жениться. Вот теперь бухгалтер сидит и ждет: непогрешим и точен его проверяющий счет. Либо -- оказаться банкротом с подчистками, с подлогами во всем, как велись до сих пор дела. Либо -- пойти немедля к... ну, конечно же к консерваторке Симочке и сказать: Серафима Николаевка, я на вас женюсь. Разумеется -- ночь, да -- обычность, переполох, удивление... но на все это уйдет полчаса. А затем современный ритм -- аэропланы летают -- сделает свое: прелестная, розовая, поющая, влюбленная, она всплеснет еще раз руками, обнимет уже более ловко, чем в театре, назавтра напишет перепуганным родителям письмо, а спустя год родит ему сына, как Вера Тихоновна -- Балыгу.
Но бухгалтер сидел неподвижно и даже -- так показалось Чельцову -- укоризненно поджал сухие губы свои. Что, не годится? Не то?.. Степан Михайлович перешел площадь, попал на бульвар и, стряхнув со скамьи снег, сердито опустился на нее. Хотел пальцем вывести "Симочка" на запушенной спинке скамьи, но, задумавшись, написал "Зиночка" и, когда увидел это, просиял... Понял все... Бухгалтер не принимал в расчет подсовываемых ему экстравагантных выкладок, спекулятивных выкладок субъекта, которому грозит банкротство, и который готов на все. Требовался точный, верный, здоровый баланс. Почему какая-то барышня, которую он видел два раза и которая желает петь?.. Потому что нежные, свежие, розово-теплые плечи мелькнули из платьица ее?.. А -- Зиночка? Эта давняя, милая, верная жена?.. Красивая, добрая Зиночка, друг московский, луганский, вечный, женщина сказок, безумий, утюга, наивности, мудрости, семьи?..
Бухгалтер записывал удовлетворенно и четко, и было ясно ему и всему миру, что Степан Михайлович не банкрот. Он шел теперь к Зиночке по земле, над которой летают аэропланы, пэ которой не ездят больше на волах. Долго звякал дергающим звонком у ворот и, когда попал наконец к Зиночке, полуодетой, кутающейся в теплый платок, несколько мгновений стоял перед ней молча в своем замороженном пальто и дул на ладони, светло улыбаясь...
-- Миленькой, миленькой, ты не пьян? -- сконфуженно спрашивала Зиночка, от которой первое удивление уже отошло и сменилось женской заботливостью. Она почувствовала легкий запах вина, когда поцеловала Чельцова. Он снял пальто, бережно уложил Зиночку обратно в постель и сел рядом.
-- Не думай про это, родная. Если и взмывало немного вино, то осело: я прочный, меня малой порцией не проймешь. А вот для чего пожаловал я к тебе в ночь и утра не дождался: не хочу я больше без тебя жить! Да, и ты не покорствуй, не распускай своего Степана: чего же это на самом-то деле? Ходит к тебе за любовью сколько уж лет, баснями кормит тебя, молодость твою берет и ясное твое сердце, а сам-то что он взамен дает? Ни покоя, ни радости, ни детей. Не должно этого быть: вместе так вместе! Запрячь телегу, да и в Луганск: в тихий город, на добрую жизнь!..