-- Петр Романович всегда так волнуется, -- улыбкой смягчая резкость слов и шагов мужа, повернулась Вера Тихоновна к Чельцову. -- Убедите же, писатель, его в существовании у каждой женщины ее собственного мира, не зависящего от случайного мужа и случайных детей.
-- Как случайных, почему случайных? -- вскинулся опять Петр Романович. -- Прямо совестно перед тобой, Степан Михайлович: что она говорит !
-- Да ты и впрямь не волнуйся, Петр Романович, -- мягко обратился к нему Чельцов. -- Ничего стыдного тут пет. Муж, дети--это, действительно, величина переменная или случайная, а в женщине есть и величина постоянная -- она сама.
-- Не понимаю, -- обидчиво заложил руки за спину Балыг. -- Значит, я тоже вроде случайного знакомого для своей жены? А я полагал, что я законный, богом и людьми признанный муж...
-- Никто этого и не отнимает, -- рассмеялся Чельцов и, дружелюбно поднявшись, подошел к приятелю, который остановился у окна. -- Я, впрочем, не имею настоящего права вмешиваться, потому что не знаю, так сказать, подпочвы вашего спора. Многие женщины, действительно, свою самостоятельность облекают в излишне внешние и излишне острые формы. Это царапает мужчину и заставляет его стонать.
-- Вот, вот! -- обрадовался Балыг. -- Именно стонать! А для чего это надо и ей и ему, когда кругом радость, довольство, гуляй себе под солнышком и благодари бога.
Он повернулся и рукой указал на луг, залитый буйной травой и весело сбегавший к пруду, за которым золотилась церковь, навевающая мир на село... Чельцов поглядел на луг, на белые домики села, потом искоса, взглянул на Веру Тихоновну. Опа подошла к зеркалу и длинными пальцами красивой руки слегка оправляла сзади тяжелый овал волос, свисающих над высокой шеей.
Из жгучих змеистых бесед, которые то и дело вспыхивали между супругами в течение первых же дней, Степан Михайлович понял, что Вера Тихоновна не хочет иметь детей, и в этом -- давняя, натертая боль ее мужа.
В субботу под вечер Петр Романович, вернувшись из деловой поездки по имению, долго катал гостя по обширному пруду и доверчиво-ново говорил о себе, о жене, о разладе... Вокруг лег зелено-красный илистый ковер, изредка прорезанный камышом, и Степан Михайлович любовался водорослями, вкрапившими в однотонную гладь ковра неожиданные свои узоры...
-- Ты сам видишь: так больше жить нельзя. Мы накануне разрыва. А я этого не могу! Ни думать, ни поверить не могу. Лучше уж смерть. Вот, признаюсь, я несколько и рассчитывал на тебя. Она, ведь, из гордости не показывает тебе, даже о твоих сочинениях не говорит... а она тебя очень уважает!
-- Вера Тихоновна меня слишком мало знает, -- заметил Чельцов.
-- Нет, еще раньше, как писателя... давно знает тебя. Ведь сам я без конца увещеваю ее: но чем я могу ее пронять? Людей она презирает, да и какие здесь люди па самом-то деле, на кого указать: даже поп наш пьет горькую и сквернословит. Богом ее стращать, но в бога не верит она, или верит по-своему, по-модному..., в высшую справедливость! А какие законы у нее? Может быть, по высшей справедливости и действительно мы с Верой не пара...
-- Да, вы не совсем... не сходитесь, я хотел сказать. Я даже думал о том, как вы встречались до венца, о чем говорили, как ласкали друг друга?
-- А ни о чем! Как-то молча мы поженились. Я помещик... с образованием, она в девушках у родителей засиделась. Очень благородная семья. Но все же решила замуж итти, а тут я подвернулся. Была еще красивее, сразу в нее влюбился. Так и вышло, почти без слов. Знаешь, мы даже не целовались...
Степан Михайлович не отвечал. Страннообыденным показалось ему то, о чем рассказывал Балыг: ему почему-то все это представлялось таинственнее и иначе.
-- Я вижу, -- продолжал Петр Романович, -- что ты не больно разговорчив с моей женой. Скрытная она. И не очень-то она правится тебе... это ничего, ты не стесняйся! Ты человек душевный, открытый, а у нее все про себя... Однако, если бы ты захотел... попробовал, понимаешь, со стороны? Ты ведь у нас Златоуст и по женской части--философ...
Степана Михайловича стесняла эта миссия, но он побоялся ее отклонить: небольшие, круглые глаза Балыга на широком его лице смотрели покорно, жалобно и выжидательно-горько.
Чельцов ответил только, что Вера Тихоновна, действительно, почти не разговаривает с ним, никогда не остается с ним наедине, и трудно будет уловить для такого разговора время. Петр Романович сразу оживился и придумал, как устроить беседу завтра же, в воскресенье, с утра: сам он уедет с приказчиком, а жене предложит повести гостя в лес. И лихо повернул лодку к берегу: жена будет дожидаться с чаем.